Белые волки

"-62°C!" – было написано на листочке, пришпиленном к стене.

Я валялся на топчане, пялился в листочек и думал: все эти "минус шестьдесят два" позади. До следующей зимы. Но кой чёрт у меня это тут висит, если у нас главный Павлик по градусам? А… ну да – чтоб не забывали. Забудешь тут.

За окном светлело и быстро теплело. И те снеговые кучи на крыше, что не дотаяли вчера, прошелестев, ухнули – стёкла вздрогнули. Тут же открылась дверь и ввалилась румяная Надя. С порога она выпалила:

– Товарищ Люся! Ты дрыхнешь! Вставай давай, надо товарища Павлика тормошить, у него хандра опять, а сегодня день какой!

И мне подумалось сразу несколько мыслей: опять этот "товарищ" появился; никак не отучу Надю (как, впрочем, и Павлика) от этого детского "фамильного" прозвища; в хандре Павлик скорее всегда, а не опять; не дрыхну я вовсе и день, какой сегодня, прекрасно помню. Но можно же полежать, подумать. А дела всегда найдутся.

– Какой, – сказал – не спросил я, закинув руки за голову, и вылез из-под одеяла голым торсом в подстывшее к утру пространство избы. Уголёк я экономил.

– Равноденствие! – радостно отрапортовала Надя.

Стояла она тоненькая, улыбающаяся, красивая. Улыбка её иногда меня раздражала – разве эта собачья жизнь предполагает улыбки? Но чаще улыбка эта меня завораживала – поэтому сейчас я пялился уже не на листочек с минимумом последней зимы, а на Надю.

– Да ну, – продолжил я, спустил ноги с кровати и натянул штаны. – Не может быть.

Всё, ушла гармония, здравствуй, бытовуха: вода, уголь, харчи. Ревизию сделать. Семена перебрать, снег быстро сойдёт, не прозевать, а то сгорит всё, не успеет вылезти. Вчера ещё тридцать мороза, через неделю тридцать тепла. Запасти льда, горячие деньки, вылезаем на улицу, братцы и сестрицы. Прежде, чем запрятаться по подвалам.

Ну и да, праздник есть праздник – чесать на Зайку сегодня. Вообще до рассвета надо было выходить, пока наст держит. А теперь шлёпать по раскисшему. Раньше с ночи приготовился бы, теперь как-то всё равно. Дочапаем как-нибудь.

Ах, да, чёрт. Павлик ещё.

Надя наморщила нос:

– Шуточки всё у тебя.

Я, поёживаясь, замахал руками, потом упал отжаться – прохладно всё же, хотя солнце лупило в окна – скоро надо будет это всё задраивать, закрывать дом зеркалкой, а сейчас пусть прогревается. Уголька наэкономил за зиму, на следующий сезон останется. Летом, глядишь, холодовик можно будет запустить, если совсем припечёт.

С пола пропел, отдуваясь между подходами:

– Не плачьте, Надя, дорогая. Нет у любви, конца и края… – Вскочил. – Сейчас ободрюсь в снегах немного, и пойдём к нытику.

– Не говори так, – сказала она. – Нельзя так говорить, когда человек в печали.

– Это да. У нас-то тут радостей полон сарай, можно раздавать направо и налево. Ладно. – Я выкинулся из избы в мороз, который на яростном, хотя ещё только половинном солнце превращался в настоящую теплынь.

Кругом ворочалось одно в другое агрегатное состояние воды: на солнце пухло, в тени ещё звенело, с крыш падало, стоял звон в посёлке. За этим звоном угадывалась ещё немного зимняя, полярная тишина, а впереди маячила выжженная летним зноем пустота. Павлик говорил, что слышал птицу. В его грустях чего только не послышится. К началу лета, может, залетит кто, пока вода будет. Или дожди, если пройдут. А потом сдует всех жарой.

Я схватил лопату, пораскидывал раскисший и тяжёлый снег, побегал босиком. Охилел немного в зимнем заточении. Надо успеть окрепнуть, взять побольше от солнца и воздуха, пока благодать не станет болью.

В избу обратно бегом, вода натопилась в летней мойке, облился из таза, заорал от холода. А Надя сидела, ждала. Павлик, ага.

– Поедим у него? И на лыжи?

– Я вот, захватила, – показала она котомку. – Лыжи у печки.

– Стоят. Так пойдём тогда, что ли. – Я заглянул к ней в котомку. – Ого, яички! Несушки тоже чуют праздник. – Я оделся, отметил в очередной раз, что одежонки не подкинули осенью. Еда. Сушёнки запасы, крупы… Да, соль. Вот соль, это плохо, да тут… ладно. – Потопали? Товарищ Надя. Тётушка как сегодня?

– Всё благополучно, вышивает, приветы тебе шлёт.

Нацепили очки – белые снега слепили солнцем. В башке замельтешили циферки – мало, Пашка долбит изо дня в день, сами вот генерируются ещё: сегодня в полдень угол в тридцать градусов, а через три месяца уже семьдесят пять, это прямо над башкой почти… Как обычно, чего уж. А каждый раз удивляешься. Вдруг нет…

Дом Павлика ближе к озеру, огромные хоромы окрест просели, обветшали, мы их стороной. Всё в сугробах.

Ноги будут мокрые, надо на резиновые чёботы переходить, а жалко – они предпоследние.

***

Павлик встретил бубнежом, заждался нас, видимо, полезло из него валом:

– Тогда тоже было равноденствие. Только осеннее.

– Да вот жеж чёрт! – попытался остановить поток я, но Надя ткнула меня в бок, и я заткнулся. Ладно, пусть выговорится. Плюхнулся на лавку, скинул куртку.

Павлик забормотал скоро, повторяя слова своей матушки, которые не раз слышали от неё и мы:

Обыватель практически ничего не заметил, так, где-то земля дрогнула будто, но мало ли, земля тряслась, бывало, и посильнее в этих "где-то". Потому уж, когда понимание пришло, скинули населению невнятные пояснения, что внутри там была какая-то перемычка, её этой скважиной самой глубокой китайской пробили, магма перетекла, тяжесть сместилось внутри и сдвинула ось. Так говорили учёные…

(Что-то я сомневался, что учёные так могли говорить, я книги старые читал, умные, между прочим; учёные в них так не говорили)

…Но двадцать второго сентября на планете этого никто не заметил. Это уж потом в северном полушарии, в наших краях особенно, как-то стало быстро холодать и темнеть. А когда полярная ночь пришла туда, куда не приходило никогда, тогда и…

– Да-да, тогда и пришло время впадать в отчаяние, – не выдержал я послушного молчания. – В первую же зиму всё и все помёрзли, город наш родимый погрузился в пучину бытовых мелких и крупных катаклизмов, стал стремительно вымирать. Что не застыло зимой, то выжгло летом жарой, жратвы не стало, связи порушились, войны и перемещения начались.

– Миграция! – не сдавался Павлик.

Я махнул рукой, встал, надел куртку.

– Один чёрт. Собирайся давай. Идти пора.

А Надя чуть не прыгнула, передо мной встала.

– Ты сухарь, товарищ Люся! – возмутилась, а я видел, что Павлик подавил довольную ухмылку. Вот, ты, думаю, печальный симулянт, а вслух возмутился:

– Какого чёрта!

Вышел, хлопнул дверью, уселся на лавку. Следом тихонько выползла Надя. И Павлик не заставил себя ждать, присели оба на доску, нагретую солнцем. Сидеть было приятно, и мы сидели.

Только Павлик двинул объёмным задом, Надя – за ним, я руками взмахнул и съехал в сугроб. Надя хихикнула.

– Люся, не бурчи.

– Надь, я ж просил.

– Ой, ладно, ладно – Максик. – Она схватила мою руку, прижала к щеке. – Но Пашке-то правда, грустно.

– Грустно, – поддакнул этот сирота.

Грустно. Но сколько можно? Уж два года прошло. Мать есть мать, но откуда в этой жизни такая роскошь, как мать?

– Пашк, ты это. Художество своё у меня со стены сними.

– Так моего благословения не требуется. Снимай. – Павлик поджал губы и притих. Надолго только его не хватило: – Только знай! Когда ухнет тебя в конце концов климат этот ополовиненный, когда забудешь, что всё, жар и холод на веки вечные, так и …

Опять.

"Ополовиненный" – это он сам придумал. Говорит, раз почти сорок пять градусов наклон земной оси, то климат взамен того, что был при двадцати трёх градусов, такой – наполовину. Что ровно поделить сорок пять на два двадцать три не получается, его не смущало. И какая это половина, если тогда зима была одно название, без шапки можно ходить, а летом – на солнце люди загорали!

– Летом "плюс пятьдесят" повесишь? – оборвал я его.

Он задохнулся, вскочил весь такой нескладный, рохлый и тоненько заголосил:

– И повешу! Когда прожарит тебя как следует, так и повешу! Чтоб знал!

Мне вскользь подумалось, а чего это только меня прожарит, чем это я такой особенный, нас тут в посёлке целых пять. Потянул его за рукав:

– Сядь.

Он послушался, и, хотя булькал как чайник и порывался сказать что-то ещё, уже видно было, что кипение в нём прекратилось. А Надя смотрела на меня то ли осуждающе, то ли благодарно, поди разбери, когда такое небо в её глазах отражается.

– День какой сегодня, помнишь? – спросил его.

Он вновь подскочил, но я на него смотрел насмешливо, он плюхнулся назад, пробубнил:

– Это и обидно, понимаешь? Ты такой раздутый пузырь сидишь и мне, мне! Такие вот вопросы задаёшь? Если я метеоролог, у меня, считай, личный праздник сегодня – когда равноденствие.

– А, это да, прости. Не подумал. – Я подмигнул Наде – всё, кончилась хандра? Она покачала укоризненно головой – так себе методы. И "товарищ Люся" неслышно прямо в мозг мне причалило. Охохонюшки, девочка ты моя милая.

Пашка был одержим тем, чтобы ничего не изменилось, как есть сорок пять градусов, так пусть и остаётся – из серии, как бы чего не вышло. За стабильность. Приспособился. А Надя нет, Надя всё надеялась, что закачают в недра магму обратно, что вернётся как было, без этих морозов едрёных и жары несусветной, без полярной ночи. Как Леван рассказывал, так и мечтает. Леваном, Львом Андреевичем она бредит, у неё и фотография его стоит в комнате. Когда приезд его ожидается, она ждёт, ночи не спит.

У Павлика мамина фотография – понятно. А у меня такая: трое нас, по пять лет, ровно двадцать лет назад снимок делали. На горшки высадили, смешно это им, взрослым, в смысле, было. Я и через изображение чувствую задор своих, Надиных родителей за кадром… Пашкина мама тогда тоже наверняка ещё улыбалась. А потом всё, утянуло всех ветрами наклонённой не так оси. Горшков этих-то я не помню, а отца вполне, он сказал: "Давай, Макс, не ной. Мы туда и обратно. Ну, хватит. Ты ж Люсинов!" (будто фамилия может спасти малолетнего человека от вселенского горя). Тогда самый раздрай накатил. А вот маме моей в голове места не осталось. Наверное, отцу мог простить – что он умотал мир там спасть, страну, ещё чего-то и сгинул, а маме – нет. Думаю, так. Предательство. Вот и не осталось ничего о ней.

Примерно тогда в нашей сиротской (Надины родичи вместе с моими бок о бок всегда жили, ну, и исчезли тоже вместе) жизни появился Леван. Поначалу он был дядей Лёвой, потом Львом Андреевичем, а потом уж за глаза (мне кажется, он знал о своём прозвище) стал Леваном. Учитель, наставник, надежда.

Нас, детей ликвидаторов тогда больше было…

– Эй, Люся! – Надя потрясла меня за плечо, я чего-то задумался, спал плохо, что ли, мозги набекрень. – Хватит уже спать! Мы пойдём или нет?

А я сидел в ступоре каком-то, правда. Молчал, моргал в яркое во все стороны пространство. Капало, ухал с крыш снег. Скрипнула дверь – дед Андрей, кто ещё. Тётка Надина пока не разогреет, из дома не высунется. А больше у нас и не осталось никого. Никого... Что ж меня сегодня так потряхивает? А ведь Леван меня главным ещё десять лет назад назначил поэтому как раз – я так думаю – что на ось чёртову мне плевать, что не жду ничего, ведь самое плохое уже сделалось, и главное, день прожить и дела на завтра сделать, чтобы не окочуриться. Да все мы тут, оставшиеся, выжившие, вросли в место, на нас всё тут и держится. А зачем держится, и что держится, лучше и не думать. А брать левановскую формулировочку: когда наладится, люди вернутся, а мы тут, форпост. Живые. И Петроград живой, не отдали тьме, морозу и пеклу, и вражинам, какие в хаосе этом случаются, место пусть сейчас и бесплодное уже (ещё?) никому не нужное.

– Э, Надьк, да у него приступ. – Поглядите-ка этот друг наш квёлый зашевелился. Оживился. – Придётся без него идти.

Тогда я на них шикнул:

– Тихо вы.

– Командует, в порядке, значит. – Подмигнул Павлик Наде. Очухался окончательно.

Я кулаком на него замахнулся, он замолк, видит, не шучу. И у Нади личико сразу заострилось. Милое такое… Э, опять меня. А неспроста. Потому что – звук.

Кто-то шёл от озера. От промерзшего насквозь озера – осенью мало дождей выпало, после летнего высыхания не наполнилось, вот и пробило насквозь зимними температурками.

Сердце ёкнуло – Лев Андреич? Раньше, бывало, он как раз к этому дню приезд свой приурочивал. Но после того, как в прошлом году он перед жарой заявился, тревожный, и, хотя всё завёз, слова надежды обычные проговорил, уверил, больше мы его и не видели. А, да. Сгущёнки не было. Он виновато улыбнулся, мол, в следующий раз, до осени обойдётесь? А летом какая сгущёнка, мы лёд сберегали в погребах, холодного хотелось, а сгущёнка, она зимой хорошо шла. Надя кивнула, мол, конечно, обойдёмся! В присутствии Левана она дурела прямо, на всё улыбалась. А Павлик хмур был и зол. Бормотал, вот, коли, дыни вызреют (а их мало вызрело, не хватило нам воды на огород толком – картоху сделали, по ягодам и бахчевым же не очень получилось), он бы со сгущей пирог сделал. А осенью Лев Андреич нас не посетил. Надя ещё к Новому году ждала, всё твердила: да точно! Сюрприз! Вот только он и в лучшие времена зимой к нам выбирался лишь когда морозы отпускали – его леталка до минус сорока ещё тянула, а ниже – уж простите.

Правда, Лев Андреевич весной прямо на озеро прилетал, шум был – закачаешься. А тут нет шума, тут просто кто-то шёл…

***

– Ау. Озерки ведь это или где? – Этот кто-то появился на главной улице. – Ох, здравствуйте, ребятки.

Ну "ребятки"-то притихли, рты открыв, замерли. Да я и, собственно, обомлел, но быстро зашевелил мозгами, соображая, как мне побыстрее к себе метнуться за пистолем.

Гостей мы у себя видели нечасто. Последний раз это было два года назад, когда грабанули наш склад. То были хилые юнцы с Просвета, мы думали, последние уже. Не должно их остаться. Этот на них, конечно, был не похож – бородатый, упитанный, сильно взрослый, одетый вроде не очень тепло, будто у нас весна вторую неделю. И одежда такая… вчера только пошили, новьё. Ха, а Павлик-то тут бороду пытался растить, но быстро забросил – Надя чуть только хихикнула по этой теме, так всё. Будь её воля, могла б из него верёвки вить… А я нет, никогда, бородой не занимался. По завещаниям Льва Андреича в чистоте и порядке, баня регулярно, умываться каждый день, бриться – он меня и научил бритвой орудовать, и точить. Стригла нас Надя, конечно. Уж лет десять. А до этого… до этого мама Пашкина нас обкарнывала, то ещё было удовольствие – волос рвёт, а потом обязательно в плач. И посматривала туда, через бывшее Выборгское шоссе, где дома эти огромные стояли; мы знали, что там была работа её – стричь народ как раз. Да и жили они там. Нам-то с Надей полегче, мы тут с рождения, в Озерках. Так вот моя мысль с бороды увильнула. А тут вот.

– И вам не хворать, – ответил я, всё прикидывая, как улизнуть к дому, а руки сами нащупали какую-то палку. – Озерки, правильно.

– Вот и ладно, я посижу, отдохну. – Он пальцами пошевелил – Надя с Пашкой вскочили в стороны. Я истуканом замер. Думаю: идиот, сейчас он меня пырнёт, а с этими двумя разговор будет и вовсе простой. – Погоды какие…

– Так самое лучше время года начинается! – расцвёл Пашка, всё-таки слово "погода" магически на него действует. – Месяц, максимум, полтора и всё, испепеляющий зной

– Испепеляющий зной, – бородач усмехнулся, покачал головой. – Чтобы вы ещё знали про испепеляющий зной.

– Ещё как знаем. – Надулся Пашка. – А ещё морозы тут…

– Виноват. Не подумал. – Выставил ладони бородач.

– А вы кто такой, позвольте поинтересоваться? – выступил я по существу. И палку покрепче схватил.

– Да-да, вопросики, вопросики. Звать меня, ребятки, Константином. И я от Леван… Льва Андреевича.

И тут я, что называется, похолодел.

Никогда, сказал когда-то давно Лев Андреич.

Макс, никогда не слушай, если скажут, что от меня; не верь; я умру, но никто так никогда не скажет.

Я запомнил.

– И… дело у меня к вам важное.

– Дело? – повторила Надя.

– Важное, да, – бородач Константин кивнул и закурил.

Друзья-то мои дорогие и знать, не знали, чего это такое – курить. Так-то в книгах читали, конечно. Но видеть – не видели. Вылупились. А я видел. Мне Леван и показывал. Не знаю, зачем; говорил, ему самому не очень надо, но чтобы я знал. Вот, пригодилось. Наверное.

– Собирайтесь, ребятки. За вами я.

Надя выдохнула что-то вроде: "Наконец-то", Павлик в сугроб сел; я подумал, ты чего, балбес, задницу простудишь. А бородач продолжил:

– Неделю вам на всё. Погода ещё будет ведь?

– Месяц ещё! Минимум! – радостно затряс башкой Пашка. И убежал в дом. Собираться, что ли? И тут же обратно выскочил – рано, наверное, ещё собираться.

И Надя в том же духе – обрадовалась. Вот дурачьё, думаю. Но сам успокоился. Неделя, ха. Навалом времени.

– А вы, что же, молодой человек, хмуритесь? – Это он в мою сторону дымом пыхнул. – Не хочется уезжать? Что-то держит? – И хотя улыбаться он не перестал, так на меня уставился, что я взгляд его не выдержал и отвернулся, сплюнул, мол, надо мне, подумаешь. А по хребту дрожью продёрнуло. И всё во мне закричало – беги! Лев Андреевич говорил – Максим, у тебя очень развита интуиция, что есть обобщённый опыт, знания, логика и память.

– Да можно и уехать, – ответил я. Как ни старался, голос сиплым вышел. Плечами пожал, чтобы его ещё убедить.

– Вот и славно. Сколько вас тут, на поселении?

– Шестеро! – выкрикнула Надя. И осеклась. Какое шесть, если уж два года, как пять.

– Пять, – понурясь, поправил её Павлик.

– Так пять или шесть, ребятки?

Как он утомил со своими "ребятками". Я с этого вспыхнул и разом осмелел.

– Пять, пять, не волнуйтесь. У Пашки мать померла не так давно, привыкнуть ещё не привыкли. Никого не прячем, не беспокойтесь.

– Да, все там будем, – сказал бородач Константин опять пакость, похлопал Пашку по плечу – не сомневался я отчего-то, что всех он нас знает по именам, и не ошибся: – А вам, Максим, не надо так ершиться, ни к чему.

Мне огреть его захотелось дубиной, что в руке своей доли дожидалась.

Он встал с лавочки, тихо вышел на улицу. И исчез также тихо за поворотом. А мы, как пригвожденные, остались на местах. Нет бы, проследить, откуда он и на чём. Вот я, испугался, что ли? Наверное. Только если и испугался, то не самого бородача. А того, что соблазн меня одолеет. Любопытство. Улететь за ним, увидеть. Как люди совсем по-другому живут, захотеть…

– Макс, ты чего? – первой Надя очнулась. – Чего ты на человека гавкаешь?

– Да одичали мы, что уж тут… – поддакнул Павлик.

– Да вы что?! – тут уж я вскипел без удержу. – Это ж вражина! Он же нас отсюда выкурить хочет! Вы развесили уши, наплёл он вам, а вывезут нас, и сразу – бесхозный Петроград, и заселят!..

– Макс, ты уже совсем. Стали бы огород городить, хлопнули, всего и делов…

И как я объясню, сколько всего мне Лев Андреич рассказывал, что в зонах умеренных тоже сложно становится, а где подобрее погодка, там окрепла всякая верхознать, начинает щупальца распускать. А коли мы тут живём, вроде как Союзная тут ещё земля. И хлопать нас – откровенный бандитизм, такое не принято. Да, говорил, на вас одного отряда хватит, но такого прямого терроризма все избегают. Пока. Слишком пришиблены, чтобы грызню сызнова начинать. Зато подковёрных, подзаборных приёмчиков не чураются.

Ладно, думаю, по дороге поговорим.

– Ладно, – сказал я уже вслух. – Идём на Зайку или нет?

Они оба теперь на меня уставились, как вот только бородача Константина сверлили, улыбочки дурацкие натянули, словно я псих буйный, и со мной надо спокойно так, без нервов.

– Максик, да зачем нам туда идти, если всё? А? Всё, понимаешь? – вот-вот и тон Надин под стать – ласковый, сюсюкающий.

Павлик закивал, слов даже не нашёл, тютя.

– Всё, да? – меня затрясло. – Хорошо. Сидите, ждите. А я пошёл.

И тут она не выдержала. Не поверила, милая моя, хмырю этому! На тонкой хлыстине её вера держалась, она и переломилась. Подошла в своих валенках несуразных (а на мне, суразные, что ли?), схватила за руку.

– Люся, ну скажи, что всё… – О, капут. "Люся", если без "товарища", это капут. – Ведь всё же, да?

Я её обнял, по косынке её погладил, пришепётывая: "Тщщ…тщщ…". А Павлик истуканчиком стоял по-прежнему. Я ему сказал уже спокойно:

– Пашк, собирайся. Пора. А то до темна не обернёмся.

Он обвис пухлыми плечами, повернулся, в дом пошёл – собираться. Лыжи там, котомку с едой, ножом, керосиво.

– Надь, идти надо.

Лицо её обнял ладонями, заглянул в глаза, она закивала, улыбаясь плаксиво, а потом добавила куда-то в сторону:

– Враг, значит, да?

Я пожал плечами.

– Да кто его знает… Левану пошлём телеграмму, выясним.

***

Задержались мы, конечно, из-за этого бородача. Взять бы и отложить на завтра, что там один день. Но я закусил, ждать не смог быть. Вот теперь и чапали в час по чайной ложке – наст раскис, и даже широченные лыжи проваливались в снега. Я тропил, и не пускал этих дохликов вперёд, разделся уже до пояса – обгорю, чёрт с ним. Хуже, что ночевать придётся на Зайке, ночью соблазнительно, конечно, идти – заморозит, за два-три часа можно долететь. Но, во-первых, вдарит градусов двадцать-тридцать если, поморозим руки-ноги, носы. Но и это печаль небольшая, а вот снежные волки… Кто знает, насколько это легенда. Вой-то ночью мы все слышали, а сколько тут ещё съестного для них осталось, того никто точно не ведает.

Хорошо одно – в ту сторону под горку всё. Только в самом начале к Башне Бадмаева забраться, а дальше всё по прямой дороге.

– Товарищ Люся, можно перерыв? – это Павлик сзади взмолился.

Но "Люся" меня успокоило – настроение в порядке, значит.

А перерыв и мне, пожалуй, не помешал бы.

– Привал, вон, там, в лесочке. – Ткнул лыжной палкой в лесочек.

Лыжи наши – то немногое, что без Левана сделали. Он как-то осенью, мы ещё мелкие были развёл руками (запомнилось – как сейчас вижу, руки эти его): "Лыжи бы вам, но тут я не мастак…".

– А помните, как Леван про лыжи сказал? – спросила Надя. Не иначе, мысли читает.

Мы съехали с бывшего проспекта – большая улица хорошо читалась среди оплывших снегов, которые сгладили и заштриховали брошенные, обветшалые здания, множество поваленных деревьев, остовы транспорта и всяких разных машин, не всему мы знали названия, несмотря на обилие книг и даже журналов.

Я оглядел своих. Даже Надя, стройная такая, тоненькая, с очертаниями, всё одно как на картинках про войну 1812 – куртки потрёпанные, яркие когда-то, грязно-серые теперь. Обвисли, обтрепались.

В лесочке, мной намеченном, уселись на бревно – из старых только ёлки вверх росли, остальные повалились под ветрами. Угробило новым климатом, кусты какие-то карликовые наросли – сейчас позеленеть, потом засохнуть и зиму пережить, листа поменьше, ствол покороче. А ёлки мутировали, хилые стали, но, в общем, жили.

Лев Андреич объяснял, что всегда так не будет, в пустыню рано или поздно выродится. Такие перепады температур только колючка какая-нибудь и выдержит, почвы обеднеют, ветра сильнее, осадков меньше. А пока ещё подземные воды, озёра, озерца и реки влагу удерживают. Мельчают, но поят землю, вот деревья и травы кой-какие растут. Ладога опять же… Сколько там в это великом когда-то озере воды осталось, интересно. И нам дыню всякую с брусникой позволяет выращивать – поливать главное летом. Укрывать от солнца в самое пекло. Что-то да и получается.

– Ага, сказал, дед ваш сумеет, должен суметь, а я никогда лыжи эти не любил, не помощник. И руками развёл. – И Пашке этот эпизод врезался.

Тогда Лев Андреич нас часто навещал, учил, проводил с нами недели. Потом дни… а вот теперь и дней уже нет.

Мы ели сушёнку, грызли сухие хлебушки, у Нади как всегда дыня вяленая и малина – витамины она не пропускала. Вообще, это моя ошибка – передохнули бы просто, есть-то было необязательно. А мы рассиживали, беседы беседовали. Посмотрел на Надю, вроде как улыбается, а глаза как стеклянные стали и смотрят через меня. И так тихо-тихо:

– Снежные волки…

Это я потом уж понял, что тут, где Удельный парк, жилище у них с осени образовалось, а мы с осени и не ходили тут. Вылезли. Нас посмотреть, понюхать. Удивился я, какие огромные это зверюги – мы-то только мышек видали, и кот у нас Петроний, старикан из последних был (помер давно), а эти с нас ростом почти. Белые, конечно, белые только и выжили. Странно, подумал, чего не сожрали нас до сих пор в посёлке.

Двое их было. Стояли, смотрели.

Я нащупывал пистоль. А потом перестал нащупывать, понял, не нужны мы им. Они тут хозяева теперь, мы же – пыль. А они чистые, девственные, для мира нового словно сделанные.

Самец носом повёл, головой подёрнул, гавкнул тихо, повернулся и побежал поверх снегов. Сучка за ним ринулась, в лесу они скрылись.

Надя всхлипнула, вздрогнула, ко мне привалившись, а вот Пашка, тот хрюкнул как-то, оступился и завалился на снег. Хрустнуло.

***

– Держи, – сказал я Пашке, протягивая лыжину.

– Не надо, – буркнул он.

Я поморщился.

– Паш, ну ей-богу. Циничный расчёт. Я сильнее, ты слабее.

Неприятно ему, но взял.

Я затесал край поломанной Павликом лыжи, нацепил, попробовал. Не такая уж и разница. Всё равно не ехалось, а шлось.

Дошли мы кое-как до реки. Надя не любила, когда я так говорил. Я ворчал: озеро это разве? Она морщила свой замечательный нос – рек много, а Нева одна! Одна, ты понимаешь? Надо держаться во всём своего. И постоянно шпыняла нас (меня особенно, Павлик-то просто забывал, как надо, а я нарочно): проспект Энгельса – не дорога; Васильевский Остров – не просто остров; Озерки, а не посёлок; Петропавловка, а не Зайка! А Нева вообще – системообразующее, говорила она. Высохнет, перемёрзнет – всё, конец миру.

Я не спорил, но вставлял иногда по-своему. Не хотел злить, но думалось мне: да чего за прошлое цепляться, нету его, и не будет так, даже если подправят чего, всё по-другому станет. Да-да, вон, в прошлую осень наше озеро еле заполнилось, а Нева в тоненькие ручейки превратилась – последняя рыба издохла. Теперь, поди, промёрзло всё до дна, и из Ладожского озера только если вымоет немного, но рыба тоже не дура, поплывёт она сюда?..

Кругом стоял выстывший, заснеженный, но тающий уже город. Здания, что постарше и стояли покрепче. Поновее, те заруинились сильнее – это дело быстрое, когда морозы за пятьдесят, а водички забрызгало осенью по щелям. А ещё ураганы. Или бураны. Суховей и град.

И не тянуло нас давно шариться по этим полуразвалинам. Всё продёрнули за эти два десятилетия банды мародёров, орды чистильщиков. И в Озерках мы налазились – настроеньице после этого падает, а пользы ноль. Вот и чесали мы мимо. Река распластывала контуры города в широкое пространство. Оплывшее, топорщащееся, заснеженное, а всё равно красивое.

– Потерпите, братцы и сестрицы. Немного осталось, – сказала я, выруливая к мосту. И тут же, вырулив, присвистнул – пролёта моста не было.

Рухнул. Морозы доконали или лёд сдавил, нам теперь неведомо.

– Я по льду не пойду, – сразу сказала подошедшая Надя, обозревая масштабы бедствия через моё плечо.

– Так и не надо. Поедем. – Я поднял лыжу, счищая налипший снег. Присматривая попутно, где бы нам спуститься на лёд.

День уже был не день, после полудня где-то, солнце не пекло, а на западе появилась нехорошая такая дымка.

– Эй, метеоролог, что это там за облачко?

Павлик утирал физиономию снегом – вспотел, дышал тяжело. Утомился. Но на облачко поглядел, пожал плечами:

– Был бы сейчас барометр, я б сказал, а по облакам я не понимаю.

– Метеоролог ты... Липовый.

– Знаешь, что! Товарищ Люся…

– Ладно, не бузи. Дай бог не пурга.

На Зайку (Зайку!) мы обязательно ходили в равноденствие. В крепости бахали из пушки и верили, что слышат нас в Черноморье. Где солнце никогда не заходило за горизонт больше, чем на двадцать часов.

А ещё к пушке прилагались пять зарядов электро-магнитной силы. Как их пускать, знал я только, что называется, по бумажке, но на крайний случай я должен был суметь. Сейчас – случай как раз из таких.

– Я не пойду на лёд, – повторила Надя.

Я и со второго раза не сразу скумекал. Переварил – ах, ты ж чёрт. Ведь у неё страх.

Мелкие мы были, когда раз по осени на озеро полезли – первые морозы начались, оно встало, а воды тогда много ещё натекало, было куда проваливаться. Я покатился, а Надя застряла, ножкой пробовала на прочность. Хрусь – и только ручонками взмахнула. Я догадался лёжа с палкой подползти, вытащил. Заболела она тогда, повезло, что как раз Лев Андреич был, метнулся к себе, привёз таблеток – у нас тут не очень с медициной. Малина, травки, зелёнка. Он и раньше подбрасывал, учил – это от того, это от этого. Но, говорит, если аппендицит, то вряд ли… но можете дать знать. Всё пытался нас научить (старшие-то наши на него волком глядели, он поначалу пытался с ними… но нет, потом как-то сбежали все, из учеников нас трое и осталось), Надя дольше всех держалась, всё резала чучело-манекен, только не получалось толком, она и бросила. Ладно, сказал тогда Леван, будем надеяться, не понадобится. В крайнем случае – пять зарядов есть. И как-то не вставал вопрос, почему он с собой не сможет забрать. Если что.

Не думали мы об этом.

Павлик начал злодовато (устал) ныть:

– Надь, прекращай, тут всего-то, лёд сплошной, трещины только если, так они до дна.

Зря он про трещины, ну да ладно, и так понятно, что её и арканом не стащишь, дальше надо идти.

– Не стони. Крюк ерундовый, через первый мост или через второй – разница небольшая.

– Кантемировский это, – тихо сказала Надя.

– Что – это?

– Первый мост – Кантемировский. – Она кивнула на поломанные пролёты. – А второй – Гренадерский.

Кто про что.

– Да-да. Именно так. Потопали.

Я двинул по бывшей набережной, запнулся сломанной лыжей, чертыхнулся и, чтобы отдышаться, успокоиться, спросил:

– Надь, как эта протока-то правильно называется – Невуля? Большая Невочка?

Она заботу мою оценила, улыбнулась благодарно:

– Большая Невка. А где Гренадерский – там река Карповка отделяется.

– Надо запомнить, – пообещал я.

И потопал.

Пашка там опять что-то проныл, но я за шлёпаньем лыж не разобрал, а останавливаться не стал.

А дальше вижу, становится всё интереснее, всё-таки эти рекордные шестьдесят два градуса прошлись мощной поступью по порушенному, казалось уже, городу – второго, как там его правильно, моста в полном виде тоже не существовало – провалено, повалено. А вот и отлично, пойдём до третьего – давно хотел на корабль посмотреть. Вот уж его словно совсем ничто не трогает – даже мачты не погнулись, пушки торчат, ну, верёвки там ободрались, флаги сорвало, но всё одно красавец. Когда-то давно мечтал нам нём на Ладогу сплавать. Детство играло, мечты мечтались. Не то что сейчас.

Подождал ребят. Надя в себя погрузилась, чапает небыстро, но равномерно, топ-топ; Павлик просел плечами, котомка скособочилась, и сам весь накренился.

Подул ветер, яркость воздуха уменьшилась – на солнце дымка наползла, хотя без туч серьёзных, так, мгла бело-серая давила с запада. Снежинки, правда, запорхали. Верный признак. Торчать нам на Зайке сколько-то времени. Дров, знаю, где достать, печку истопить, а вот еда – то, что взяли, плюс НЗ там, под ящиком. Ладно. Пурга в это время года недолгая должна быть, максимум, сутки. Ну двое. Никак не больше трёх.

– До того корабля пойдём. – Сказал я им вроде как бодро, хотя сам понимал, что и третий мост, да и все мосты, наверное, тю-тю. Кончились.

– Максим! – звонко крикнула Надя, я вздрогнул. – "Аврора"! Крейсер "Аврора" – тот корабль.

Я вынул валенки из ремешков и без лыж по своему следу, проваливаясь, конечно, в белую рыхлину, подошёл к ней. Обнял. Она подышала мне в шею куда-то. Погладил её по голове, упёрся лбом в лоб и сказал:

– Ну чего ты. Чего.

Отлип от неё, вделся обратно в лыжи и пошёл дальше. Для Павлика у меня слов никаких не нашлось, пусть сам справляется. Сколько можно.

Снежинки полетели плотнее, сумеречно становилось, но впереди показались трубы и мачты корабля. Через пробел разломанного (конечно) моста как раз они и виделись. Вообще, конечно, странно – понятно, льды и морозы, смена агрегатного состояния, но как они так в одну зиму полопались все разом как спички. Будто сверху их кто-то гигантским пальцем надавил, хрясь-хрясь, пустоту вам, а не мосты. Да сколько вокруг всего трудно объяснимого, что списываем мы на климат и общую земную канитель… И чего с нас взять, сидим одни, кругом никого, мозгов не хватает обо всё думать. Сейчас в крепость бы добраться.

Оглянулся – топают. Таким же квёлым порядком, Надя чуть поживее вроде, снежинки ловит ртом – пить охота. На меня они не смотрели, и я дожидаться не стал, тут уж лучше без остановок. Километр остался, не больше. Снег летел всё гуще. Солнце мутно пятнело на небе, надвигалась темнота. К третьему мосту (к Наде вопросы, как он правильно, это я совсем уже не помню, не ходили мы сто лет через него) подошли, когда ветер уже подвывал. Быстренько так поменялось, ага. С хорошим бураном так обычно и бывает. Зимой правда или осенью. Весной помягче как-то. Только чего уж теперь – чего имеем.

Сходу увидел, где удобно спуститься на лёд. Лёд выглядел неопасным – так и есть, обмелела река по осени, промёрзла, сейчас вот с облупленных набережных, нагретых днём, натекло, подмок снег на льду, проявились трещины – видно хорошо, легко обойти.

– Всё-таки по льду? – сказали сзади.

Я, видно, задумался обо всём этом крепко, не заметил, как подошла Надя. Сказала голосом таким… чужим. Только что палкой не огрела. Я, не оборачиваясь, кивнул.

Пыхтение Павлика приблизилось, она прокомментировала:

– Тяжело тебе с нами? – слышу, голос обратно стал родным. Можно оборачиваться.

Где твой румянец, милая? Устала... А день ещё не кончился.

– Товарищ Люся, я больше не могу, – выдохнул Пашка и завалился на снег. Открыл пасть, ловя снежинки.

А я "Люсе" обрадовался, значит, жив ещё нюня наш, пухлик задохлый Павлик.

– Вот и отлично. Поволочём, значит, тебя по льду.

Я пошёл к нему, чтобы в шутку потащить немного, нагнулся, тут меня и бросило туда же, к Павлику. Ветром. Надя охнула, присела.

Я встал, отряхнулся. Осмотрелся. Поверх зданий небо ярилось тёмным, завешиваясь понизу белой стеной.

– Весело становится, братцы и сестрицы. Но шуровать надо быстрее.

В голове уже это вызрело – решение. Ныкаться, прятаться по ближайшим зданиям с сугробами в помещениях, в разрухе и мусоре – нет. В корабле – да.

– Бегом. На тот берег.

На Зайку нам никак не успеть, заметёт, а на корабле должны быть укрытия.

И мы побежали. Надя с закрытыми глазами спустилась на лёд – там ступенечки, и немного вниз, сугробы привычные – я почесал, жарко стало опять, а и так взмокший был, ветром пробирало. С бураном вместе шёл мороз, я чувствовал кожей. Попилил наискосок между опор обрушенного моста. Кричал: давайте, давайте. И Павлик давал. Надя тоже не уступала, они собрали, чего в них осталось, и шли за мной без запинок, бежали почти.

Когда вылезли со льда – Надя как-то удивленно оглянулась на преодолённое, а ветер уже жал непрерывным валом, шибал с ног.

До корабля всего ничего.

Только вот мостика, который трапом называется – его, конечно, не было.

Мы стояли, нас гнуло ветром.

И быть нам в сугробы недвижимые тут навечно (какое-то там навечно, через день-два растает уже всё) превращённым, только с корабля крикнули:

– Эй!

На корабле в снежной пелене угадывались люди. Люди налаживали мосток.

***

– Чаю?

Мы жались возле двери, плотно закрытой. В круглые окошки – тут же вспомнилось, иллюминаторы это называется – билась пурга, наверху, на палубе выл ветер, корпус корабля слегка подрагивал. Но здесь, во внутренних помещениях было тепло, сухо, ухоженно и… светло! Горели лампочки. Павлик с Надей от этих лампочек глаз не могли отвести. А я крутил глазами вокруг: так-так, дизель, значит (ведь и у нас давным-давно пыхтел по праздникам); диванчики, креслица; стол заставлен едой. И, главное, люди. Трое.

Что-то сегодня многовато людей.

Тот, что предложил чаю, очевидно, главный тут – взрослый. Сидит за столом, улыбочка такая, вот как у утреннего бородача. Одежда новая, гладкая, блестящая.

И парень с девчонкой – эти как мы по возрасту примерно; смотрят с молчаливым интересом, чай прихлёбывают. Не трын-трава какая-нибудь, что у нас, а настоящий, мы его по праздникам (кстати) завариваем.

– Чая, я так понимаю, вы пока не желаете испить. Вы располагайтесь, усаживаетесь, всё одно тут сидеть. – Он помахал руками, указывая на многочисленные сидячие места, а потом головой покачал, вздохнул горестно: – Чего ж вы здесь-то оказались, вроде на Петропавловке должны быть.

– На Зайке, – вдруг сказала Надя.

– Что?

А я разом почувствовал всю сегодняшнюю усталость, захотелось лечь и закрыть глаза, гори огнём вся эта тысяча вопросов. Парень с девчонкой всё прихлёбывали, хрустели чем-то.

Вот и нет. Сначала пожрать, а потом полежать. Я прошлёпал к столу (вокруг шкафчики – в таких книги должны быть; наверное, в соседних помещениях и вода тёплая есть, и кран) хватанул со стола без разбора, сунул в рот, задохнулся от вкусноты, кружку у парня (тот отшатнулся испуганно) отобрал, запил, прошамкал:

– Зайка, а никакая не Петропавловка. С чего это мы там должны быть? Где хотим, там и гуляем. Это наш город.

Главный засмеялся, прямо-таки захохотал. А парочка с робкими такими, немного нервными улыбками (девчонка красивая, только куда ей до Нади) переглянулась недоумённо.

Хохотун отсмеялся, поболтал пальцем в нашем направлении и объяснил парочке:

– Это представители Озерковой общины. Наиболее активная её, замечу, часть. Аборигены, так сказать.

– Ааа… Лев Андреевич рассказывал! – обрадовалась девчонка, и её улыбка стала чуть менее нервная. Я зло хрустнул ещё одной печенкой (боже, я никогда не ел ничего вкуснее), а другую через плечо передал подошедшей Наде.

– О, Лев Андреевич рассказывал! И о чём, хотелось бы знать подробнее? – спросил я, а изнутри меня уже пёрла злоба.

– Ребятки, ну что вы, прямо слово. Устраивайтесь удобнее. Послушать вам меня придётся, как ни крути. Всё равно пурга. – Развёл руками противный этот тип. Нет, очень они похожи с утренним бородачом Константином. "Ребятки" опять же эти.

Ну мы и сели. Устроились. Пашка плюхнулся, чуть не со стоном. Лампочки его занимать перестали, усталость прибила к дивану. Даже на печенье у него не хватило сил. Достал из котомки лепёшку, стал жевать.

– Хлеб, как мы видим, собственного производства. – Двинул губой главный и тут же без перехода добавил: – Меня Аликом звать.

Фигаликом будешь, переименовал я для себя.

Он парня с девчонкой представил, те кивнули радостно, но если имя Алёна отпечаталось в мозгах, то мужское я мимо ушей пропустил. Своих оглядел, пихнул Надю слегка, очень уж она с интересом на девчонку глядела. Сделала мне страшные глаза и махнула рукой.

Я на пол сел, пистоль подвинул на живот, нож на бедре поправил. Этот заметил, хмыкнул:

– Начнём, пожалуй, как раз со Льва нашего Андреевича.

Надю ударили будто, дёрнулась она. Ах, ты, гад, думаю. Хотя пока ещё не придумал объяснения в чём конкретно он гад, но что гад – я был уверен. А Алик этот говорил и говорил, добренького строил, негромким голоском увещевая нас. Выдавал подлые какие-то небылицы. Надя вздыхала глубоко. Я на неё не глядел, но подумал, что если слёзы, то ответишь за них, Алик-фигалик.

Тут Павлик – я знать не знал, что он способен на такую прыть – схватил пистоль мой с пояса, то легко отстегнулся, и вытаращился с ним в Фигалика. Я останавливать не стал, мне и самому хотелось истерику закатить.

– Вы! – заговорил Пашка тоненько. – Вы Левана не троньте, вы можете сколько угодно тут глазеть, можете кушания свои кушать и электричеством светить! – Он поводил пистолем, показывая вокруг. – А его – нет!..

Мне стало тоскливо. Потому что я понял, что Алик говорит правду.

И про то, что Союза никакого и нет, что все там давно замешались, что есть те, кто получше устроился, те, кто похуже, что в Тёмной зоне полно осталось интересных (так и сказал, гад) мест, где жизнь теплится, а люди держатся; что у каждого есть свой куратор-меценат (а не было бы, загнулись бы все давно), который подбрасывает харчей, предметов разных, чтобы не померли. И вот залётывают в брошенные места те, что побогаче (считай, кто устроился получше), глядят, приключения это для них. Нет, ну сразу-то не было такой идеи, но уж коли народ остался… Нет-нет, добреньким всяким, навроде вашего Льва вывезти никакого не разрешили, подкармливать, это, пожалуйста, а тут под боком лишние рты не нужны. Ну да-да, закалённые и суровые. На отдалении оно как-то спокойнее.

А вот у нас и телефонизация спутниковая наладилась – жить становится лучше, а вы думали – хотите, позвоним, он вам привет передаст, Лев Андреевич ваш. Нет? А Костика вам послали, специально, чтобы в Петропавловку, ой, простите на Зайку именно сегодня пришли – так уж клиенты захотели – кто ж знал, что вас мосты, вернее, их отсутствие смутит. Ну да ладно, мне-то что, это другая группа без … ну, без, короче, осталась.

А и в Исакии, который напротив (как там по-вашему, "Златоглавка" какая-нибудь? Хи-хи) кто-нибудь отдыхает, и просто по улицам водят – сейчас сезон, сами понимаете. Бывает к вам белых псов приезжают смотреть. А мосты? Мосты – это по осени тут мероприятие одно было…

Тут как раз Пашка и вскочил.

– Не надо, Пашк. – Я всё-таки аккуратно забрал у Павлика пистоль. Павлик дрожал, всё порывался чего-то. – Пойдём. – Потянул я его за рукав.

– Эй, куда? В своём ли вы уме? – натурально забеспокоился Алик-фигалик.

– Ну хуже вашего, – фыркнула Надя.

А я обернулся к нему:

– Что-то неувязочка вас, товарищ начальник. Мы всегда в этот день на Зайку ходим.

Смотрю, удивился.

– Как это, в этот день?

– Так вот. Всегда. Из года в год. – И уже в дверях, добавил: – И не псы это. А снежные волки. Друзья наши.

Мы вышли в метель.

Метель?

На улице стояла тишина. За Аликовыми откровениями прослушали мы, как ушёл фронт. Вновь светило вечернее уже солнце.

– Люся, я домой хочу, – жалобно сказала Надя. И на Люсю я, конечно, не обиделся.

– А мы и пойдём домой.

***

Через неделю, когда незаходящее солнце жарило чуть ли не из зенита, когда давно растаял снег, земля не парила, а иссыхала, проклюнулась трава, но тут же на припёке пожелтела соломой, заявился Лев Андреевич. В светлых одеждах, тоже бороду отпустил – модно у них там, что ли; леталку свою оставил на проспекте. Проспект плавился трещинами.

– Греетесь, бедолаги? – бодренько зашёл он, будто ничего и не было.

Я качал воду в огород, готовили зеркалки – через час надо закрывать посевы.

– Сами вы…

Он сразу сник.

– Да чего уж теперь. Теперь всем крышка одинаковая будет.

А то мы не видим,

– С осью опять чего-то?

О кивнул.

– Подкрутили, да не туда. Совсем резко и сильно теперь будет: полгода пекло, а потом сразу стужа.

– Ничего. Не впервой. – Грохнул я панелями.

Он снова кивнул. Кисло так, без надежды.

– Я вам привёз там кой-чего, на проспекте сгрузил… А то скоро сгорит всё, больше, может, и не прилечу… А зимой будет градусов восемьдесят…

– Скатертью дорога. – Надя из дома вышла – ко мне теперь она переехала.

Леван совсем скукожился, будто ростом меньше стал, чего-то ещё подумал, постоял, потом качнул головой и поплёлся к леталке своей.

– И не вздумай побираться. Люся. – Сверкнула в меня глазами Надя и ушла в дом.

***

– Паап!

Сижу, не шевелюсь. Дайте посидеть.

– Паап!

Сижу, гляжу на посёлок. За посёлком сразу тундра. Сочная, зелёная. Вечная.

Успокоилась матушка, отвердела осью. Ровно теперь. Когда последняя вёртка была… лет двадцать, ну да – Люська уж взрослая, снег видела раз или два, а что вода в озере тёплая бывала, что купаться можно – не верит, смеётся.

– Макс, ну сколько можно, – это Надя. – Пойдём, там "Павлики" уже пришли.

Ага, а Ванька "лохудру" привёл, как Алёна её зовёт, а Пашка на неё за это цыкает. А чего, волнуется она за сыночку.

Посёлок растёт, народ прибывает. Вживается. Нравится небогатая равномерность.

– Иду.

Встаю, иду. Мимо будки. Хан лежит, телом вместе с хвостом телепается, морду не поднимает, но глаза в мою сторону косит, улыбается старый.

Спи, белый мой волк, тебе и осталось теперь только спать.