Конец света и чашка чая. Притча о том, что не случилось

— Мы на краю мира.

— Нет, это не край. Край дальше.

Там нет вообще ничего.

Вообще ничего и вообще никого.

Только ветер, камни и лед.

— Киты? Морские котики? Акулы?

— Нет. Их мир не имеет края. Только наш.

В море

***

Она носила плотные черные чулки до колен, ботинки на каблуках с треугольной заклёпкой на «язычке» и пёструю юбку-восьмиклинку. Сверху тоже надевала что-то яркое – зелёный жакет, бордовую шаль, рыжее пончо в жёлтую полоску.

Впервые я увидел её танцующей на помосте. Она отплясывала требл джигу, придерживая юбку руками. Когда она кружилась, клинья юбки стелились по воздуху как хвосты флажков, что мы привязывали к древкам. Её коса прыгала за спиной в такт движениям. Светло-рыжая, будто припудренная, с зелёной лентой.

Она шила нижние рубахи и брэ, туники, вязала шоссы и капюшоны. Вся тусовка ролевиков одевалась у неё. И каждому она называла новое имя: Элизабет, Дженни, Джулия, Энн. Портниха-с-лодки звали мы её. Да, она жила прямо на старой яхте, пришвартованной у набережной. Среди катеров проката было легко найти её малышку «Герти», выкрашенную в зелёный цвет. На корме поблескивала чёрным корпусом ручная швейная машинка. А внизу – в каюте был белая, электрическая. Я был один из немногих, что видел её. И саму портниху за работой. Жужжание машинки смешивалось с песнями. Она пела с сильным акцентом, я не разбирал слова, но угадывал мелодию – она пела старые детские песенки.

Была ли старая яхта её собственной или она просто пришла и поселилась здесь? Я не знаю.

Была ли она сумасшедшей? Тоже не знаю.

Думаю, она была ведьмой.

Она хромала на левую ногу. Щурила левый глаз сильнее, чем правый. На левой руке – той, которой шила – носила семь колец. На среднем и большом пальце – по два. А на правой только одно. Тоненький светлый ободок.

— Когда-то я была мужняя жена, — сказала она, повертев кольцо. – Не снимается. Мало.

— Но разве…

— Я вышла замуж там, где носят на правой руке. Я русская. Но давно живу у вас. Мечтала с детства.

И она запела – чужим голосом чужую песню. Протяжную и ломкую. Как вьюга. Как зима. Как лёд, крошащийся под каблуком.

Огни отражались в чёрной речной воде, волна била в зелёный ржавеющий борт. Скоро её яхта пойдёт ко дну…

Я забрал заказ и договорился, что приду через неделю за следующим. Но через неделю в тёмную воду Темзы сыпались куски Тауэрского моста, Биг Бен оседал, раздробленный. Река отражала свет, воды её дрожали, шла рябь. Воздух полнился криками, дымом и воем сирен. Мир рушился. Тысячи людей снимали, тысячи бежали.

Смартфон в её руке дрожал, когда она показала – сбитая звезда на Кремле, покорёженная Эйфелева башня, статуя Свободы в огне и статуя Христа Искупителя, чёрные дыры на белых лодочках театра в Сиднее, Пизанской башни больше нет, Бурдж Калифа обезглавлена, Тадж Махал, пирамиды, ажурные домики-храмы в Японии… Всё разрушено. А потом связь пропала. Огни стали гаснуть. Наступила тьма.

— Пошли, — сказала она и повела меня по тёмной набережной к яхте.

Швартовочный канат вполз на палубу, наверно, впервые за десяток лет. Яхта шла по Темзе. А мир вокруг нас погружался в хаос. В моей голове билась мысль: «По тёмной воде, по тёмной реке… Слишком много мостов и шлюзов там впереди. Нам не выбраться». Но она поставила меня у руля, встала за плечом и сказала:

— Главный мост разрушен. Шлюзы открыты – ещё до того, как отключили электричество. Мир временно обнулён. Не волнуйся, скоро всё запустят. Всё поправят.

— Но Биг Бен! И мост! Тауэрский мост… — голос мой сел, превратился в шёпот.

— И десятки других, — её голос был спокоен, как и рука на моём плече. – Мир теперь лишён символов. Но заметят это не все.

— Это крах. В… В твоей стране… на твоей родине тоже что-то сожгли?

— Да. Спасскую башню и собор Василия Блаженного.

А вот теперь голос её задрожал и руку с плеча она убрала. Я обернулся. Она плакала, по щекам ползли беззвучные слёзы.

Во мне вскипел гнев и обида:

— Их тебе жаль! А наше – нет!

Она быстро вытерла слёзы, косица с зелёной лентой соскользнула с плеча за спину.

— Тех, кто сроил собор ослепили. Выкололи глаза. Знаешь, почему ослепили? – спросила она шёпотом. – Чтобы он один такой на свете был, чтобы повторить не могли, никто не мог! А денежку на его строительство Вася Блаженный собирал. По монетке. Блаженный, понимаешь? Не такой, как мы. По снегу босиком ходил, с птицами говорил, не с людьми… Собор не тронули красные люди. Музеем оставили. А теперь пришло его время, его час.

— Ты… Ты сама разрушила его, – тьма начала разрастаться внутри меня, холод и тьма: ужас конца. – Ты и те, кто помог тебе. Кто взрывал остальное. Кто вы?

— Часовщики.

— Как вы решились на такое?! Зачем?..

Она молчала. С усилием вытолкнула слова:

— Потом. Скажу потом. Посмотри, — она развернула меня к штурвалу, её руки снова дрожали. – У тебя есть яхта, есть река. И время до рассвета, чтобы выбраться в Северное море.

— Город будет разрушен?

— О нет. По крайней мере – не нами. Думаю, он устоит. Не волнуйся. К утру связь восстановят. И всё пойдёт своим чередом.

— Но для чего тогда… всё это?

— Мир больше не достоин иметь символы. Он выхолощен. Он не помнит, не ценит, не хранит. Время строителей прошло. И время чтущих тоже. Теперь либо родятся новые и дадут городам новую жизнь, новые символы, либо яблоко покатится вниз. Никто его не возьмёт.

— Какое яблоко?

— Сорвётся с ветки и вниз по склону, упадёт в реку, а река вынесет его, как несёт нас.

— Мы – яблоко?

— Яблоко. Кусочек тебе, кусочек мне. Сладкий сок, но внутри горчит. Больно идти, но сад закрыт. Мы низвергнуты. Так и сейчас. Яблоко в воде. Солёной от слёз и крови. Оно будет плыть, пока его вновь не прибьёт к берегу. К острову. А там – мы с тобой. И дети. Они тоже будут там.

— Что?..

Штурвал выскользнул из моих рук, так они ослабли. Я не понимал, где мы, сколько прошли. Тёмная вода, тёмные берега. Я не узнавал город вокруг. Не помнил его без света.

— Если мы выйдем в устье, в Северное море, я расскажу тебе всё, что будет дальше. Вернись к штурвалу. Веди.

Она зажгла фонарь – маленький огонёк в тёмном стекле. Света от него было немного, впереди по-прежнему была тьма. Иногда с берега доносились крики, взрывы, выла сирена, визжали шины. Но чаще я слышал только скрип старой яхты и плеск воды, мотор заглушал остальные звуки.

Я вёл яхту, как умел (хотя не умел совершенно!). Она сидела за моей спиной и пела чужим голосом на чужом языке. Иногда переходила на гэльский. Пела о воде, о звёздах, о береге, что будет после этих берегов. И тогда я понимал, куда поворачивать.

Мы прошли мосты, шлюзы и патруль. Она дважды закрывала рукой фонарь, и мы ныряли во тьму – и голоса, призывающие остановиться, не достигали нас. Когда забрезжил рассвет, и я снова увидел мир, то понял: всё, дальше не могу. Но она встала, закрыла мне глаза ладонями и сказала:

— Ещё немного.

Так мы вышли в Северное море. Старушка-Темза выплюнула нас.

***

— Смогли. Успели, — она в изнеможении села на скамью, и я увидел, что волосы у неё надо лбом стали совсем белые, а ниже, в косе, ещё рыжие и золотые.

— Как тебя зовут? – спросил я наконец, устав от прежней лжи.

— Ольга.

Я наморщил лоб, вспоминая. Однажды на фестивале она пела, била бубен и выкрикивала: Хел-га, Хел-га. И кружилась так, что звенели мониста.

— Хельга. Та, что сожгла врагов, — вспомнил я.

— Именно, — она подняла лицо, посмотрела на меня, улыбнулась. – В бане. Это были древляне.

Море начало трепать нас, я был уверен, что яхта развалится, не выдержит напор воды, что солёные волны растащат её, и мы не устоим, соскользнём с обломков в бездну.

Но нас подобрали.

И вот снова передо мной мелькнули её ноги в чёрных чулках. Она шагнула на мостки, а с них на борт рыболовного траулера. Я не хотел идти за ней. Я хотел остаться на яхте и пойти с ней на дно. Но она обернулась и указала на меня:

— Он вывел яхту в устье. Мы должны ему. Мы не можем оставить его здесь.

Мужчина за её плечом отвечал глухо и тоже с акцентом, я не всё разобрал.

— Если он сдаст нас?

— Кому? Мы будем в море, — Ольга хлопнула рукой по борту. – Ну же!

Так я оказался на траулере «Артур» с командой рыболовов. Их было пятеро. Спецовки, круглые вязаные шапочки, перчатки. Не верилось, что все они заговорщики. Взорвавшие мир. Лишившие его символов. А теперь просто занимающиеся ловлей рыбы. Ольга ходила по палубе. Молчала. Лишь стучали её каблуки по доскам. Они между собой тоже говорили мало. Я и вовсе онемел. Здесь, в море, была тишина. Солнце, вода и люди, делающие своё дело. Мы шли на север. Первые дни я много спал. Меня миновала морская болезнь, но все силы я, казалось, оставил там – в извилистом русле реки ставшей символом моей страны. Его они разрушить не могли. А все остальные – да. Я смотрел на низкий потолок нашей общей каюты и спрашивал себя: «Неужели мир рухнул? И нет больше Биг Бена? Башни Эйфеля, статуи Свободы и Христа Искупителя?.. Они простирались над миром, безмолвно взывали, наполняли сердца гордостью и восхищением, радостью. Они и белые паруса-лодочки театра в Сиднее, и резные-расписные купола-маковки собора Васи Блаженного. Разрушены. Её волей. Её безумных желанием. И пусть она сейчас их оплакивает. Грош цена таким слезам!»

Злость вывела меня на палубу, заставила подняться. Там я увидел, что солнце и вода по-прежнему есть. И рыба. Бьёт хвостом в сетях.

— Куда мы идём?

— На острова.

Сердце ёкнуло: домой. Туда, где манор в горах. Где ржавеют осенние травы на холмах. Шетландские острова. Краешек моей земли.

— Дальше, — сказала она. – Ещё дальше. Фареры.

— Нас там не примут! – вскинулся я.

— Увидишь.

— Зачем? Высадите меня по пути.

Она покачала головой.

— Нет. Нельзя. Рано ещё.

— Тогда скажи: зачем? Зачем вам я?

— Ты всё увидишь сам. Смотри хорошенько! Запоминай.

***

На газовой горелке вода вскипала быстро. Было видно, как за стеклом пляшут пузырьки. А потом сухие листья танцуют с водой. Распрямляются, раскрываются, тяжелеют. Оседают. Ложатся на дно.

А потом она разливает чай по кружкам.

Эду. Бену. Гизу. Ивану. Илье.

И мне.

Чёрный чай. Сахар. Вода. Кружится, кружится. Ложка звенит о стекло.

— Пей.

— Горячо.

Грею и грею ладони. До острова ещё далеко.

Берегов больше не было. Только вода. Ветер и солнце. Ветер и тучи. Ветер и дождь. Скрип снастей. Шум мотора и автоматической лебёдки. Маленький траулер был прекрасно оснащён. Команда работала. Мне начало казаться, что я взят к ним стажёры осваивать науку моря и добычи его даров. Рыбу мыли и разделывали, частично консервировали в специальных резервуарах. Они явно собирались дальше идти, высадив нас с Ольгой где-то на датской земле.

Всё произошедшее напоминало сон: разрушенный мир, пожары и взрывы. Тьма над городом и над рекой, которую мы преодолели. Всё нынешнее стало продолжением сна.

Пятеро моряков, говоривших на смеси английского и русского. И одна женщина, которая молчала. Низала на мягкий замшевый шнур деревянные и керамические бусины. Каждому – по браслету. Они посмеивались, но не возражали, принимали подарок. Не носили – помеха работе – убирали в карман.

Мы должны были выйти из Северного моря в Норвежское. Наш путь лежал к островам, что застыли между Исландией и всем остальным миром. И краем этого остального мира были Оркнейские острова. Мы не могли миновать их (и это было последнее место, где я мог сойти на свой берег!)

Из разговоров ребят я понял, что на Оркнеях будет встреча. Нас там ждут. Теперь я говорил с ними, когда пил кофе, чинил сети и обсуждал усталость металла (помноженную на усталость мира). Я не говорил им, что я ученик кузнеца. Я вообще ничего не говорил им о себе – они не спрашивали. Они были просто ребятами, которые ловят рыбу. Они не могли быть заговорщиками. Нет. Они… Им просто заплатили, и они взяли пассажиров. Мы пересеклись в том месте, где река становится морем. А теперь я сойду на Оркнеях, а они поплывут дальше.

Но чем ближе мы были к месту, тем чаще я стал слышать о нём и понял, что ошибся. Они все прекрасно знали, кого везут и куда.

«Он точно будет там? Дождётся нас? А если не сможет выйти в море? Будет один или с мальчиком?»

Они перебрасывались вопросами, не обращая на меня внимания. Они совершенно не таились. Оглядывались на Ольгу. Ждали ответ от неё. Но она молчала. Ответила лишь за несколько часов до прибытия.

— Гаммельс будет, — сказала она и надела себе на руку два новых браслета – один взрослый, второй детский, поменьше.

Гаммельс.

Вот его имя.

Крысолов.

И мальчик.

Берег был виден, но теперь я понял, что на Оркнеях мне не сойти – мы будем ждать в море, недалеко от Норт-Роналдея. Там нет бухт. Мы будем ждать лодку, крысолова и мальчика.

Я смотрел на небо. Тучи клубились второй день. Ветер крепчал. Но они успели. Гаммельс и мальчик поднялись на борт. А потом нас всех накрыл шторм.

Мы сидели в рубке и смотрели друг на друга. Ольга отдала им браслеты и налила в кружки чай. Гаммельс – высокий, смуглый, с сильной проседью и тёмными блестящими глазами. Он торжествовал.

Мальчика я узнал сразу, едва он снял капюшон, хоть его и побрили налысо. Он был растерян, но не испуган. Юный принц британской земли. Я помнил его пухлощеким малышом, потом взрослеющим – большеротым, с задорной улыбкой. Сейчас он упорно смотрел в кружку с чаем. А мы старались не смотреть на него, но все равно взгляды наши скользили как прожекторы во тьме – бесшумно, но ищуще.

Нас мотало штормом.

— Если мы пойдём ко дну, ты напрасно его забрал, — сказал наконец Илья и кивком указал на паренька.

— Нет. Шторм – это хорошо. Это очень хорошо. Нас не станут искать. Шторм – это прекрасно. А мы выйдем из него, не сомневайся.

Мальчик не отрывал взгляд от кружки. Тёмная жидкость дрожала в ней и отражала его лоб, брови, глаза. Он поднёс кружку ко рту и сделал глоток.

Между Оркнейскими и Фарерскими островами была бездна. Но мы преодолели её. Шторм утих, зацепив наш траулер лишь краем.

Гаммельс

***

У этих берегов было много битв.

Их называли своими короли датские, норвежские, английские. Викинги, конунги, пикты жили здесь. Воевали и умирали. Зеленая земля под серо-голубым небом. Царство тупиков и овец. Вполне можно было обойтись без человека. Но человек не может обойтись без земли. Даже без каменистого клочка, на котором никогда не вырастут деревья, не взойдёт пшеница, только ячмень и овёс, не расцветут розы. Он возводит дом. Возделывает огород, ловит рыбу, много рыбы, собирает птичьи яйца, его жена прядёт шерсть, в доме горит очаг – несмотря на всю скудость жизни. Он не сдаётся. Он оставляет эту землю себе. Каждый из них. Кто приходил сюда. Кто воздевал лицо к хмурому небу, утирал капли дождя со лба, щурил глаза на волну.

Гаммельс привез нас на островок, который он называл Холм. Здесь был маяк и два коттеджа. Весь Холм представлял собой вытянутый гребень, в крохотной низине примостились домики, маяк застыл на скале, как и положено маяку. Его автоматизировали лет двадцать назад, и с тех пор Холм пустовал, только туристы приходили с соседнего острова – по пешеходному мосту. Однажды в шторм мост сорвало. И пока разыгрывался грант между подрядчиками, Гаммельс через благотворительный фонд оформил коттеджи под приют для реабилитации детей. Фонд оплатил и починку моста.

А потом Гаммельс просто повесил на воротца от овец, что были посередине моста, замок. И больше туристы на Холм не приходили. Мне кажется, он подкупил всех: инспекторов фонда, представителей турфирм и местных властей. Земля принадлежала датской короне, выкупить её было невозможно, а вот отвести глаза, провести сделку, получить аренду – вполне.

Он привозил сюда детей по одному. Нас набралось девять человек (с ним самим, мной и Ольгой). Ольга жила в коттедже с девочками, я – с мальчиками и Гаммельсом.

Каждый день я уходил на маяк. Шел по обрывистому зелёному склону, ветер нещадно дул в уши, разрывая даже крики многочисленных птиц, гнездившихся здесь повсюду. Это называлось базар.

Гаммельс шёл следом. Мы поднимались друг за другом по гулкой железной лестнице. Я оборачивался, встречал его взглядом (рук мы друг другу не подавали).

Мы спорили. Громче (и дольше) нас кричали только птицы базара.

— Зачем они здесь? Зачем ты привёз их?

— Они узнают здесь то, чего их лишили там – во дворцах и частных имениях. Свободу. Свободу неба, земли и воды. У нас есть лодка. И на остров мы тоже можем ходить, когда нет туристов.

— Почему ты думаешь, что у них этого не было?

— Чего именно?

— Свободы! В имениях у них была частная жизнь, их собственная. На людях – уже другая. Но родители, как могли, сохраняли их право выбирать.

— Родители растили их, наполняя только своим – мыслями, границами, приоритетами.

— Конечно! Это же их дети! Будущие правители. В их интересах – только их собственная страна.

— А я дам им другое. Всё: воздух, страну, обычаи. Они узнают друг друга здесь, научатся слушать и говорить, сравнивать, видеть. Они поделятся своим, общим, своей несвободой, своим долгом – жить для других, улыбаться, приветствовать, держать лицо. Они почувствуют, что они – братья. Они запомнят это, даже если их найдут и заберут через месяц или два (а их непременно найдут!)

— Как тебе удалось обмануть всех?

— Ты так уверен, что я обманывал? Я никому не врал. Говорил правду. И фонду, и местным жителям. Ты думаешь, эти острова принадлежат датской короне. Формально – да, так и есть. А на самом деле ими уже столетия владеют овечьи люди, фермеры (а вот волей их – корона!). Жители продавали друг другу эти островки за отары задолго до того, как в ход пошли кроны, а после евро. С ними можно договориться. Властям – показать бумажку. А местным – идею. Дети, которым нужна тишина и одиночество, целебный морской воздух, талантливые бедняжки, пережившие ужасы нашего времени. Я никому не врал.

— А что ты говорил детям?

Он замолкал, хлопал рукой по перилам ограждения и бросал мне ответный вопрос:

— Помнишь, что тебе сказала Ольга перед тем, как ты оказался здесь?

— Нет.

— Ну так вспомни.

— Она просто позвала с собой. В ту ночь, когда вы взорвали Биг Бен. И я пошёл.

Он кивал удовлетворённо.

— Я тоже просто позвал их. И они пошли.

— Этого не может быть! Мальчик, которого ты привёл последним – да, соглашусь, вы тоже бежали в ту ночь или около того. А остальные? Кого ты привёз полгода назад, месяц, два? Их мир не рухнул в одночасье. От чего спасались они? От какого хаоса?

— Подумай. Неужели мир может рухнуть только вместе с Биг Беном? Или Тадж Махалом, или статуей Свободы? Нет, их миры вмещают в себя пока не так много. Им нет дела до всего внешнего мира, только до своего, близкого. В двенадцать лет ты смотришь в себя, начинаешь отделяться от семьи, бунтуешь, ищешь свою стаю. Твой фундамент крепнет, но он ещё слишком свеж. Порой достаточно выбить один лишь камень. Надо только знать, какой.

— Ты разрушал их жизнь?! Специально?

— Не я. Обстоятельства.

— Всё равно! Ты вынудил их уйти. Это ещё хуже. Это всё равно что обман!

— Нет. У них был выбор. Поэтому со мной пошли не все. О, у этого поколения заложена на редкость устойчивая опора! У тех, кого любят. С ними было сложнее всего…

И он снова смотрел с торжеством. Не на меня. На море. До меня ему не было дела.

— Кто ты?! – я перекричал чаек и весь остальной базар, и ветер, и море, ревущее внизу. – Кто!

— Я крысолов, я – Гаммельс! – крикнул он морю и пожал плечами, засунул руки в карманы.

— Зачем ты забрал детей у тех, кто ничего тебе не должен? Кем ты был до?

— Я был офицером. Мой отец был с Запада, а мать с Востока. И мастью я пошёл в неё. Но все связи отца были на моей стороне. Я служил интересам империи более двадцати лет. На Ближнем Востоке, в Азии. Внешность помогала. Но солдаты – любого ранга – всего лишь расходный материал для королей. Нынешние кажутся человечнее, не правда ли? Поддерживают и создают фонды, подписывают открытки, отвечают на письма, встречаются за круглыми столами, отдают своих детей в школы к другим детям. Чтобы они узнали жизнь. Ту, которую им дозволено знать. Дают им чуточку свободы и много принятия перед тем, как они ступят на шахматную доску и будут смотреть, как пешки умирают в интересах империи.

— У тебя тоже был выбор.

— Верно. Я сделал его. Дипломатический корпус спешно покидал спорную территорию, я не успел с ними, был на задании. Я не вернулся на службу. Но и не погиб. Я остался один. Без моей империи, без долга, без службы.

— Значит, поэтому ты забрал принца… Чтобы отомстить? Рассчитаться за то, что тогда тебя бросили?

Гаммельс поморщился, но промолчал, не возразил, и я продолжил:

— А кого ты привёз из её страны? Из России. Кого забрал у их узурпатора?

— У него нет наследника. Эта земля сама выбирает себе властителей. Сама сбрасывает, обливаясь кровью.

— Эти дети… Разве их отцы правят? Что они решают сейчас? Они тоже только фигуры на доске. Не более.

— Вот и проверим. Я верну их всех в целости и сохранности, не бойся. Если попросят – прямо сейчас. Они знают об этом. Я ничего не отниму у них. Кроме их веры в то, что мир таков, каким они его знают. Я дам им сомнение. А ответы пусть ищут сами.

— Ты думаешь так исцелить мир?

— Нет. О нет! – он рассмеялся. – Этот дар миру уже был дан. Мир отверг его, не рассмотрев толком, не принял. Я хочу лишь немного обновить его. Перемешать фигуры на доске. И пока они добираются до своих клеточек, чтобы встать – кому в поле, а кому во главе – миру будет дана передышка. Только и всего.

— Слишком высокая цена для передышки. Ради этого Ольга взорвала статуи, уничтожила храмы, театры?!

— Тебе больно от того, что столько разрушено?

— Да! Это была наша память, то, что стояло столетиями... То немногое, что объединяло.

— Можно создать новое.

— Но что?!

— Вот этим и займутся новые короли и королевы, держатели фондов, председатели палат. Посмотрят, что у их земли, у их народа есть такого, что можно нынче явить миру. Есть ли оно вообще? Или всё распродано, обезличено, стёрто. Увидеть красоту, нащупать величие – в религии, в науке, в прогрессе. Явить миру форму – наполненную, не пустую! Чтобы наши потомки, оглядываясь, видели точку роста, видели свою культуру, чувствовали связь, опору. Для этого нужно задуматься. А чтобы начать думать – нужно потрясение, шок, потеря. Поэтому Ольга и разрушила старый мир. Кто-то отстроит заново – повторит то, что было, кто-то – создаст новое. А кто-то останется с пустотой.

Я не понимал. Не мог понять. Так уже было не раз – когда крушили старое, отворачивались, смеялись, низвергали. Я чувствовал, как внутри меня растёт комок горечи.

— Для этого ты забрал детей у родителей? Для этого она лишила мир символов? Чтобы мы научились думать?!

— Разве есть иной путь? Я его не знаю. Изгнанные из рая мы начали свою жизнь. Потом нам приоткрыли дверь, показали, как вернуться, но многие ли решились хотя бы заглянуть – хотя бы посмотреть в ту сторону? Только если жизнь развернет.

— Ты не Бог, чтобы вести людей, чтобы решать за них!

Он улыбнулся:

— Я всего лишь перевозчик. С острова на остров. Но я выбираю, кого взять к себе в лодку и куда направить её. Смотри, Ольга несёт нам чай.

Мы склонились над перилами. Она шла по зелёной траве, потом по узенькой чёрной тропинке, влажно блестевшей после дождя. Несла в руке прямоугольную корзину. Там термос, чашки и бутерброды. Она уже огибала маяк. За её спиной земля кончалась. Скалы уходили в воду. На тёмно-сером базальте горошинами белели птицы. Много птиц. Это был птичий остров. Островок. Два домика и маяк. Дети убегали с него – парами, тройками, по одному – едва Ольга уходила на маяк. Открывали воротца и мчались по мосту на Микинес. Гуляли по нему – пустынному и просторному. Заглядывали в окна ещё не обветшавших домов, знали уже, какие из них оставлены, а в каких живут.

Она поднималась по винтовой лестнице. Скрипели перила, стучали каблуки о ступени. Мы молча ждали. Спор наш угасал.

Ольга наливала нам чай, подавала бутерброды. Она знала, что мы спорили и, едва она уйдёт, продолжим. Знала, что здешний ветер никак не выдует из нас дух противоречия. Вздыхала.

— Ты – чтущий память, — говорила она. – Я это сразу поняла, когда тебя увидела. Еще позапрошлым летом, на турнире. Среди ролевиков вас больше, чем среди других. Всё, что связано с твоей землей, твоим родом, домом, языком – всё это важно для тебя. Поэтому ты куешь мечи, поёшь песни и так часто возвращаешься домой на каникулах. В свой манор. Тебе ли не знать, что всё проходит, забывается и ветшает, если перестать верить в то, что делаешь, перестать помнить и любить. Ты – хранитель. Не только гэльской земли. Не только своего манора. Вообще. Поэтому ты здесь. Чтобы научить их.

— Чему? – я чуть не подавился бутербродом.

— Делать мечи, разумеется. Ну и всему остальному.

— А ты?

— Я… — она задумчиво заглянула в кружку. – Пусть думают, что я ведьма, что вас всех одурачила. Заманила в пряничный домик.

— Это не так! Ты не должна им врать.

— Хорошо. Скажу им, что взорвала Биг Бен. Если спросят.

— Ладно, ведьма – тоже неплохо.

Я не любил, когда она начинала шутить. Может, она и правда просто провела нас всех? И не имеет никакого отношения к взрывам? Были ли они вообще?..

— Не думай много, — она положила руку мне на плечо. – На островах нельзя много думать, здесь твои мысли ловят чайки и возвращают обратно – криком, ты никогда от них не избавишься. Здесь надо работать и петь. Или писать саги – написанные мысли не возвращаются. Но это потом уже.

— Что вы будете делать, если нас найдут?

— Ничего, — они синхронно пожали плечами. – Нас и так найдут. Вопрос времени.

— Но если вы не успеете…

— Это неважно.

Гаммельс подошёл к перилам и стряхнул крошки с ладони вниз, ему повезло – ветер подхватил их и унёс, а не швырнул ему в лицо.

– Неважно, – повторил он, обернулся и посмотрел на меня с той же самой торжествующей усмешкой, что была при первой встрече. — Я посадил зёрна. А дальше уже дело воды, воли и солнца. Смотри – они бегут. Дети бегут по мосту. Удержать невозможно. Но по маленькому-маленькому зёрнышку в сердце мы успели вложить. Иди за ними. Пройдись по Микинесу. Можешь идти дальше. Раз в неделю бывает вертолёт. Приходит и паром… Там, в бухте, где деревня, есть старая кузница. Когда-то на этом острове всё было. Люди жили, не уезжали. А теперь – это заповедник птиц. И маяк, чтобы не разбиться.

— Когда-то и маяка не было, а птицы были, — Ольга подошла к нему и встала рядом.

— Как вы нашли друг друга? – выпалил я.

— Ну… — Гаммельс посмотрел на подругу. – Она пела песню в пещере.

— Колыбельную больным детям.

— А её услышал я.

— Ты тоже был болен.

— Да. Из пещеры не было выхода.

— Тупик.

— И мир в тупике, войне и лицемерии.

— Мы просто искали выход.

— Даже когда выбрались из пещеры.

— Даже когда поняли, что это – тоже война. Но не сражаться уже не могли. А вот ты – можешь. И они. Вам дали больше любви. И если им придётся выбирать, отправлять крылатые ракеты через океан, то они – кто-то из них – вздохнет, принимая тяжесть выбора, и… не отправит. Потому что там за океаном, — Ольга вздохнула и обхватила себя руками.

— Есть друг, который бегал с ним по зелёной траве, лазил по скалам, ковал меч, плыл по волнам.

— Но если он предаст эту дружбу…

— То всё начнётся с начала.

— Да.

Они посмотрели на меня и улыбнулись. А я подумал, что они отняли у мира красоту, а надеялись по-прежнему на силу любви и дружбы. Разрушали, но хотели созидать. Они считали, что право имеют… Трясти этот мир (и трястись от рыданий), уводить детей из дома, чтобы показать им другой дом. Но боль, впущенная ими в семьи, в меня, в сотни тех, кто потерял близких при крушении мостов, храмов, театров, эта боль никуда не ушла. Яблоко, про которое Ольга твердила в бреду, когда мы плыли, горчило всё сильнее. Не надо было брать его!

Но разве Ева сомневалась? Не сомневалась и она.

Откинула косу с плеча, протянула мне чашку чая. Я заглянул. В белом ободке жидкость была совсем чёрной, не видно дна. Как крепко она заварила! Как будто не чай, а тьма.