Мокрая птица

— Мати-и-и-ильда? — произношу нараспев, сильно растягивая букву “и”. — Я не ошибся? Вы назвались Матильдой?

— Да, — кивнула девушка и поднялась на носки. Постояла вибрируя, опустилась. И вновь поднялась. Создавалось ощущение, что она не может находиться в спокойном состоянии. А меня неспокойные всегда настораживают. Пугают меня неспокойные дамы. А со спокойными скучно.

Матильда стояла на пороге моего дома, держалась обеими руками за короткую ручку нелепой маленькой дамской сумочки и улыбалась. Из-под старомодной, но так ей подходящей шляпки без полей (не помню названия этих шляпок и буду теперь мучиться), выбивались тугие локоны. И легкий аромат духов “Быть может”, любимых духов моей мамы. Единственный аромат, который я отличаю от других. Достаточно резкий запах, надо признать. Но мама и сама никогда не была мягкой. Но, опять же надо признать, была справедливой. Мамы уже нет, а аромат вот витает.

Гостья вновь опустилась на полную ступню, тут же поднялась на носки и, глядя мне в глаза, позвонила в дверной звонок. Для чего, спрашивается, если я уже открыл дверь? Возможно, чтобы я вышел из задумчивости.

— Не может быть, — глупо произнес я. Я просто не мог придумать ничего другого, чтобы сказать и не выглядеть дураком. — Мне казалось, что этих духов давно нет в продаже.

— Может быть, и нет. Но у меня большой запас. Я бы сказала — стратегический запас. — Она все продолжала улыбаться, и я понял, что мне ее улыбка нравится. Улыбка не была ни суетливой, ни наносной, ни извиняющейся. Улыбка была располагающей к общению.

Мы стояли, разделенные порогом, на все лады обыгрывали название духов и явно получали от этого удовольствие. Меня игра слов всегда завораживала. Видимо, и мою незваную гостью тоже. Мы перекидывались словами, как теннисным мячиком.

— Ах, не может быть!

— Ну, почему же, быть может всякое.

— Может быть, и нет.

— Быть может, это не настоящее ваше имя?

— Может быть.

Она все продолжала стоять на пороге, держась за сумочку. Вернее, не так: я все не приглашал гостью в дом. Смотрел на нее и время от времени произносил: “Мати-и-и-ильда”. Как дурак. Я любовался этим именем. Я бы мог назвать Матильдой героиню нового романа, над которым начал работать. Почему мне раньше не пришло на ум это имя? Почему? Говорю же — дурак. А теперь, если назову так героиню, то Матильда-живая подумает, что… Какая, собственно, мне разница, что она подумает? Я никогда не обращал внимания на мысли окружающих меня людей. Кто знает — будет ли Матильда меня окружать или она ошиблась адресом?

— Имя такое несовременное, — произнес я. — Старомодное.

— Как и духи, — поддержала меня гостья.

— Да. И шляпка, как из прошлого века. — Я сам себя не узнавал. Это совсем не в моем стиле — потешаться над незнакомым человеком.

— Может, и из прошлого. А может, и из нынешнего. Мода возвращается, знаете ли. На имена, на духи, на шляпки. Даже на слова. Да, даже на слова мода возвращается. Даже на настроение.

— О, как красиво! Мода на настроение. Да, скорее всего вы правы. Меланхолия снова в моде. И задумчивость. И уход в себя. Я вот, например, люблю уходить в себя.

— Просто появилась та категория людей, которая может позволить себе меланхолию. Вернее, не появилась, а возродилась.

— Да, точно. Как красиво вы говорите. Мне нравится. И голос ваш мне нравится.

— О-о-о-о! — протянула Матильда, и щеки ее зарделись.

Я замер от красоты происходящего. И от давно забытого слова замер — «зарделись». Ах, почему мы перестали так говорить?

— Вы... покраснели, — запнувшись, произнес я. Произнести вслух “зарделись” не получилось. — Ваше лицо залило румянцем.

— А давайте именно с этой фразы начнем наш роман: Лицо Матильды залило румянцем.

— Какой роман?

— Наш с вами.

— Наш с вами роман?

— Ну, ладно, ваш роман. Роман, который вы задумали написать.

— Мати-и-и-ильда! — я почти простонал это имя. Продолжал вести себя как круглый дурак.

— Может быть, вы предложите мне пройти?

— Ах да! — я сделал шаг назад и отвел в приглашаещим жесте руку.

В темной прихожей Матильда, повернувшись ко мне спиной, скинула пальто. Я успел подхватить, не дал упасть. Повесил на плечики и на короткое мгновение прижался лицом к меховой оторочке. Вдохнул давно забытый аромат. Девушка хмыкнула.

— Вы пришли по объявлению? — уточнил я.

— Да.

— Но вроде… Вроде я в объявлении не указывал адрес? Вы, видимо, мне звонили, и я объяснил вам, как добраться…

— Я не звонила.

Конечно, не звонила. Я и сам это прекрасно знал. С момента, как я дал объявление, не звонил никто. Я это точно знаю.

— Так как же вы меня нашли?

— О-о-о-чень просто. Я нашла вас очень просто.

Матильда, видимо, любила тянуть букву “о”.

А я, как правило, тянул “и”. Мати-и-и-ильда.

Мы не попадали в унисон.

— Меня зовут… — я наконец-то решил представиться.

— Анто-о-о-он, — гостья не дала мне договорить. — Вас зовут Антон. Замечательное имя для писателя.

Теперь покраснел я. Во всяком случае мне так показалось. Уж не с Чеховым ли она меня сравнивает? Иначе к чему это — “замечательное имя для писателя”. Писателя красит не имя.

— Писателя красит не имя, — для чего-то сказал вслух.

— Да, конечно. Но и хорошее имя, знаете ли, лишним не будет.

Я смущенно кашлянул.

— Вы приехали на электричке?

Задал вопрос и подумал: “Для чего я это спрашиваю?”. Совсем в дурака превратился с этой Матильдой.

— Нет.

— На машине? — я удивился, что не слышал звука мотора. Обычно, в дачном поселке, в котором я проживаю, в несезон — мертвая тишина. Каждую пролетающую мимо окон птицу слышно, каждый шорох, а тут ни звука не донеслось.

— Нет, не на машине.

— А как вы уедете? — глупее вопрос придумать было сложно. — Скоро начнет темнеть.

— Пусть темнеет. Я останусь у вас. — Матильда улыбнулась, для чего-то коснулась кончиком пальца моего носа и прошла в комнату.

А я остался стоять в прихожей. Странная ситуация какая-то. Я вроде не указывал в объявлении, что ищу помощника с проживанием.

* * *

Я давно уже жил за городом. В дачном поселке, который оживал весной, а поздней осенью затихал и уходил в спячку. Не считая меня, люди постоянно жили еще в двух-трех домах. Не знаю точно. Я старался ни с кем не общаться. Я любил одиночество. Мне в тишине лучше писалось. Или я это себе так придумал, что в тишине работается лучше?

Дачный домик достался мне в наследство от родителей. Так мы с сестрой поделили. Ей, любительнице шума и смога, — городская квартира, мне, домоседу и нелюдиму, каким меня всегда считали в семье, — этот домик.

— Мати-и-и-ильда, — вновь пропел я. — Вы хорошо печатаете?

— Сносно…

Девушка расхаживала по комнате и с интересом рассматривала все, что можно было рассмотреть: фотографии на стенах, фарфоровые фигурки в старом пузатом буфете, торшер с выцветшим гофрированным абажуром, книги на полках. Время от времени касалась пальцем того, что ее заинтересовало, а я в этот момент, невольно, подносил палец к носу. Именно к той точке, которой коснулась девушка. Палец от прикосновения слегка било током.

Я обратил внимание, что Матильда очень хорошо вписывается в старомодный интерьер комнаты. После смерти мамы я ничего не менял. Мне, честно говоря, не хотелось ни новизны, ни суеты.

— Сносно — это как?

Гостья оглянулась, загадочно улыбнулась и пожала плечами.

Я начал нервничать. Я всегда нервничаю, когда не понимаю, что происходит.

— Я указал в объявлении, что мне требуется помощница. Или помощник. Я уже не помню, как я написал, но я точно указал, что с опытом работы на печатной машинке. Понимаете, тут, на даче, в осенне-зимний период часто отключают свет и… И компьютер умирает. Вы внимательно читали объявление, Матильда?

— Нет.

— Вы прочли невнимательно?

— Я его вообще не читала.

— Как же вы узнали?..

Девушка вновь улыбнулась, сняла шляпку, аккуратно положила ее на книжную полку. Шляпка удивительным образом хорошо вписалась в интерьер, как всю жизнь тут лежала. Матильда одернула тонкий свитер и присела на край дивана. Именно присела. В наше время так никто не сидит: прямая спина, ноги скрещены в щиколотках и чуть отведены в сторону, руки сложены на коленях. И таких стройных девушек, как Матильда, в наше время редко встретишь. Она даже не стройная, а плоская какая-то: ни груди, ни бедер. Но эта плоскость непостижимым образом меня завораживала. Плоскость и долговязость. Давно не встречал таких долговязых девушек.

— Я плохо печатаю, но мне и не придется. Я научу вас, — гостья подмигнула.

— Я не хочу, чтобы меня учили. Я…

— Вы просто не сможете оторваться от машинки. Вам будет не до помощника. Не до меня вам будет.

— Как вы можете знать?

— Сейчас начнется гроза, и мы приступим к роману. Первая строчка у нас уже есть.

— Начнется гроза? — удивился я. — Нет, по прогнозу…

Раздался далекий раскат грома. Еще не громкий, а, пожалуй, ворчливый. “Ворчливый раскат — это красиво”, — подумал я.

— Предложите мне чаю, пожалуйста. Я продрогла, пока добиралась до вашего поселка.

— Ах да…

Я вышел из комнаты, продолжая думать о предстоящей грозе, которую не прогнозировали. На кухне бестолково засуетился. Поставил греться чайник и полез в кладовку за банкой варенья. Нашел смородиновое. Прошлогоднее, засахаренное. Выложил варенье в старую вазу с высокой ножкой и почти плоской чашей. Варенье, благодаря засахаренности, легло горкой. Иначе бы стекло. Вазочка, скорее всего, не для варенья. А для чего? Я никогда не разбирался в тонкостях сервировки. Этим занималась мама, а потом — никто.

“Могла бы и помочь, — мелькнула мысль. — Раз уж пришла наниматься в помощницы”. И, вслед за этой приземленной мыслью, в голове пронеслось: «Мати-и-и-ильда». Захотелось утробно замурчать. Как первый раскат грома.

Чайник закипел, и тут только я вспомнил, что у меня нет заварки. Как раз собирался завтра съездить в город за покупками. И сестру думал навестить. И узнать у сестры — нет ли у нее на примете того, кто хорошо печатает и согласится приезжать на дачу. “Очередной роман задумал?” — уточнит сестра, а я усмехнусь двусмысленности вопроса. “Да, роман. Сюжет уже вызрел. Просто нужна помощница, чтобы самому не отвлекаться на машинку”. “А на помощниц ты никогда не отвлекаешься, — съязвит сестра. — Тебя интересуют только слова”. И печально покачает головой. И губы подожмет. И так в этот момент будет похожа на маму, что я отвернусь...

— Вы знаете, — я стоял перед гостьей с вазой в руках. — У меня, оказывается, нет заварки. Сам я пью только кофе.

— Зато у вас есть варенье. — Матильда потянулась рукой к вазе, смазала пальцем немного варенья и облизала. — Смородиновое?

— Да.

— Несите кипяток и большую керамическую чашку. Желательно, не щербатую. У вас есть не щербатая чашка?

— Я поищу.

Нашлась! Такая чашка нашлась! Я радовался, как мальчишка. Желтая чашка с надписью “Лучшая мама”. Возможно, я сам же и купил эту чашку маме в подарок. Не помню. Помню, что всегда покупал ей флакончик духов “Быть может”. А про чашку — не помню.

Матильда щедро положила в чашку варенье и залила кипятком.

— Рассказывайте, — попросила она.

— Что рассказывать?

Я продолжал стоять в центре комнаты, не зная, куда себя деть. Присесть рядом на диван? Или к столу?

За окном сверкнула молния, и первые крупные капли дождя ударили по оконному стеклу. Что-то происходит, чему я никак не могу найти объяснения. Вернее, не хочу искать объяснения. Хочу принять грозу как должное.

— Роман задумали писать? Или… — гостья явно пыталась направить мои мысли в нужном направлении.

— Роман. И название уже есть. «Мокрая птица».

— «Мо-о-о-окрая птица»? — Матильда удивленно вздернула брови.

— «Мокрая пти-и-и-ица», — уточнил я.

Опять не в унисон.

— О чем роман? О природе? О дожде?

— О любви.

— Ах, — произнесла девушка и отпила из чашки с надписью “Лучшая мама”. — О природе сейчас никто не пишет. А любовь… Старая и вечная тема, впрочем, как и природа. Природа любви — такое благодатное поле.

Второй раскат грома оказался таким, что я вжал голову в плечи. Матильда же, чуть откинув голову назад, захохотала...

* * *

До появления Матильды в моем доме, мне казалось, что сюжет романа во мне полностью вызрел, и как только появится помощник или помощница (не помню, как я написал в объявлении), работа закипит. Мне казалось, что я буду, буквально не останавливаясь, проговаривать главу за главой под дробный стук пишущей машинки. Если бы я не был уверен, что роман продуман до мельчайших подробностей, то не стал бы приглашать помощника или помощницу, а печатал бы сам со скоростью черепахи.

В голове шумел дождь. Раскаты грома, видимо, перекрывали стук машинки. Я пытался перекричать гром. Рассказывал Матильде о том, что задумал писать. Матильда слушала рассеянно. Я подумал, что она очень невнимательна и помощник из нее никакой, и тут она принялась перебивать, спорить, подкидывать новые слова. Она буквально жонглировала словами, моими мыслями и идеями.

— Мати-и-и-ильда, — кричал я. — Выслушайте меня, пожалуйста!

Матильда смеялась, а дождь барабанил по печатной машинке. Барабанил с такой скоростью, на которую я и не рассчитывал. Машинка стонала, извивалась, литеры так и скакали по мокрой от дождя каретке.

— Мати-и-и-ильда! Мы не вставили в машинку бумагу! Все впустую! Мы впустую бьем по клавишам.

— Я мо-о-о-окрая птица! — отвечала девушка и долговязо летала по комнате с чашкой в руке. Я почему-то переживал за чашку.

Смех Матильды сильно смахивал на карканье. От этого смеха в голове моей что-то щелкало, и все предметы в комнате начинали вращаться. Щелчок — вращение в одну сторону, второй — в другую. И сюжет романа… Такое ощущение, что он во мне рос и пускал корни. Я задыхался и стучал по пишущей машинке с такой скоростью, которой от себя не ожидал.

— Перестань смеяться, Матильда! Перестань смеяться! Ты меня убьешь!

— Может быть, — отвечала мокрая птица и размешивала очередную порцию смородинового варенья в чашке с горячей водой. Звон ложки отдавался в моей разгоряченной голове колокольным звоном. Я уже не понимал, что происходит: утро за окном или ночь, жив я или уже умер? Новый роман — рай или ад?

Время от времени в какофонию звуков наших с Матильдой голосов и дробного стука капель врывался телефонный звонок.

— Ты где? — спрашивала сестра.

— Я на даче. У меня роман.

— С кем?

Я давал отбой и кидался к машинке, по которой, когда я отвлекался, Матильда неумело колотила то лапкой, то клювом.

* * *

Утро выдалось солнечным. Яркий свет заливал комнату сквозь неплотно задернутые шторы. Помимо солнца комната была заполнена тишиной. Даже щелчки в голове прекратились. И печатная машинка молчала.

Я никак не мог проснуться окончательно. Не мог оторвать голову от подушки, ощущал себя полностью опустошенным. И не мог вспомнить — в какой из комнат я уложил Матильду. Или она ушла? Нет, не ушла. Кто же уйдет в ночь да в такой дождь? Мысль о том, где спит Матильда, не давала вновь погрузиться в сон.

Кое-как продрав глаза, я вышел из спальни. В комнате царил беспорядок. На столе, на диване, на полу лежали листы с текстом. Когда я успел столько наговорить и кто печатал, если Матильда то летала, то смеялась не своим голосом. То каркала. Матильда — каркала? Такая утонченная, старомодная и воздушная? Бред какой-то.

Я продолжал стоять посреди комнаты и осматриваться. Мое внимание привлекла висевшая на стене картина: мокрая нахохлившаяся птица сидела на ветке. Тому, кто писал картину, удалось передать шум дождя и прелый запах листвы. Лапы птицы были похожи на ссохшиеся руки старухи. Облезлый маникюр, коричневые старческие пятна, морщинистая кожа. А сама птица… Даже не знаю, какой эта птица породы, но она мне однозначно понравилась.

— Спой, птичка, — прошептал я.

Раздался стук в дверь.

На пороге стояла Матильда. Мне показалось, что она стала еще выше ростом. Белый меховый жакет, облезший в нескольких местах, меховая шапка с длинными ушами, все та же сумочка с короткой ручкой и аромат маминых духов. Да, и валенки. Короткие белые валенки на резиновом ходу.

— До-о-о-оброе утро, — пропела девушка. — Я к вам по объявлению. Это же вы ищете помощника? Меня зовут Матильда.

— Мати-и-и-ильда? — тупо переспросил я и сделал приглашающий жест рукой. — Но… Но у меня уже есть одна Матильда. Своя.

Девушка хмыкнула, коснулась пальцем кончика моего носа и прошла в комнату.

— Варежки потеряла по дороге, — она помахала передо мной длинными покрасневшими от мороза пальцами.

— Варежки? — тупо переспросил я. — Почему вы в валенках.

— Так ведь зима.

Посторонив Матильду, я вновь открыл дверь и выглянул во двор. Яркое солнце и снег. На занесенных клумбах стоял снеговик с красным ведром на голове. Угольные глаза, вместо морковки — шариковая ручка и руки-веточки.

— Как такое возможно? Ведь только вчера был октябрь. Вы приходили ко мне в начале октября. По объявлению. Я это точно помню.

— Январь, — сказала девушка. — Сейчас январь.

Она стянула шапку, скинула мне на руки шубку и, прямо в валенках, потопала на кухню. Я, как привязанный, пошел за ней.

Матильда щелкнула замочком на сумочке. Выложила на стол две пачки заварки (той, которую я люблю), мармелад, зефир в шоколаде, вафли “Артек” (где только достала такие?), два апельсина и нестерпимо желтую дыню.

— Как все это уместилось в маленькой дамской сумочке? — спросил я.

Матильда в ответ только пожала плечами. Собственно, немного зная ее, я на ответ и не рассчитывал.

— Где вам удалось раздобыть дыню?

— Анто-о-о-он, — протянула девушка и коснулась пальцем кончика моего носа. — Если я скажу, что ездила за дыней на бахчу, вы поверите?

— В январе? Вы ездили на бахчу в январе? Мати-и-и-ильда, кто же вам поверит?

Она засмеялась. На этот раз обошлось без карканья.

— Ну что, продолжим?

— Продолжим — что?

— Наш с вами роман. Который мы с вами, в принципе, уже завершили. Но никогда не мешает еще раз пробежаться по страницам.

Я поставил на плиту чайник, а Матильда, как и в прошлый свой приход, закружилась по комнате, касаясь пальцем то одной понравившейся ей вещи, то другой, включила-выключила торшер, поменяла местами статуэтки на полке. Листы с напечатанным текстом взлетели и завихрились.

— Откуда взялась эта картина? — спросил я, чувствуя, что опять, как и вчера, или в октябре, теряю связь с реальностью.

— Эту птицу написали вы.

— Не может быть! Я совсем не могу рисовать.

— Вы многого о себе не знаете, Анто-о-о-он.

На кухне что-то грохнуло. Возможно, упал подвесной шкаф для посуды, он давно уже висел на честном слове, но у меня не доходили руки. Я вздрогнул, прикрыл глаза и потер пальцами виски. Неожиданно вспомнилось, как я стоял у мольберта и выписывал каждое перо своей мокрой птицы. Надо мной летала Матильда, а за окнами бушевала гроза. “Бушевала гроза — это такой штамп”, — прошелестело в голове голосом Матильды. Пока я писал картину, она читала напечатанное мною (да, да, я вспомнил, что сам печатал на машинке с невероятной скоростью, чтобы поспеть за мыслью) и безостановочно говорила о штампах. По ее мнению выходило, что я даже думаю штампами. Я ей возражал, а она правила, правила, безжалостно выбрасывая целые куски.

— Мне нужен гром, чтобы продолжить наш роман.

— Грома, увы, не будет. Но метель. Вас устроит метель?

Листья закружились по комнате быстрее и что-то завыло. “Воет метель, — подумал я. — Очередной штамп».

Из кухни сам собой выкатился сервировочный стол, которого у меня никогда не было. На столе возлежало, иначе не скажешь, блюдо с нарезанной крупными кусками дыней. С картины слетела мокрая птица, отряхнулась, закаркала и присела на блюдо с дыней. Матильда взлетела…

* * *

Весна наступила так же неожиданно, как и зима. Просто проснувшись одним прекрасным утром понял, что за окнами звенит капель. Очередной штамп. Матильды, как и листов с текстом, в доме не было. Не было и картины, что меня сильно расстроило.

Каждый день я ждал прихода Матильды. Каждый день весна укреплялась в своих правах, от снега остались только воспоминания. В центре двора валялось красное ведро, шариковая ручка и два сучка. Все, что осталось от неизвестно кем слепленного снеговика.

Каждый день я скучал по Матильде, по ее полетам и безумному смеху. Мне хотелось увидеть Матильду весеннюю. В чем она придет? Если, конечно, придет…

Жизнь возвращалась в прежнее русло. Закончилась заварка, принесенная Матильдой. Закончилось засахаренное варенье. Я не ходил в магазин, боялся пропустить приход Матильды.

Когда в воскресенье раздался стук в дверь, я захлебнулся от счастья. Мати-и-и-ильда! Она вернулась!

На пороге стояла сестра. Вся в слезах, но с улыбкой. Сестра всегда была мастером плакать и улыбаться одновременно. К груди она прижимала книгу, которую я сначала принял за маленькую дамскую сумочку с короткой ручкой.

— Поздравляю, — выдохнула сестра. — Я прочла за одну ночь. Это гениально. Гениально!

— Что прочла?

— Твой роман.

Сестра протянула мне книгу. На обложке была изображена та же мокрая птица, которая сидела нахохлившись на моей пропавшей картине. На той самой картине, которую я написал непонятно в каком состоянии.

— Откуда у тебя эта книга? Откуда вообще эта книга взялась?

— Пришла по почте. С дарственной надписью. Я еще очень удивилась, почему ты не сам принес мне книгу, почему…

— С дарственной надписью от кого? — перебил я восторженную речь.

— От тебя. От кого же еще? — Сестра продолжала улыбаться. — Может быть, ты предложишь мне войти?

Я отступил от двери и сделал приглашающий жест рукой. Сестра скинула мне на руки жакет. Повеяло ароматом маминых духов.

Я закрыл глаза и простонал:

— Мати-и-и-ильда...