Имя, выжженное в памяти

Раннее утро. Столица, носящая название Брухштадт, начала потихоньку просыпаться. Она делает это как лицемер — сначала красивый дворец с золотыми вставками, а только потом нехотя оживают и глубины трущоб, которые ещё были окутаны плотным туманом. Ночной дождь оставил на траве крупные бриллианты росы. В такое время, когда дым от погостов смешивался с ароматами выпечки с ближайшей пекарни, город казался почти идеальным.

Шесть виселиц на платформах, выстроенных в круг, давно стали частью этого места и главным развлечением горожан: каждый считал своим долгом прийти и обязательно лицезреть процесс казни. Сегодня народ собирался ради очередного представления. На виселице болталось безжизненное тело крылатого демона с колом, пронзавшим грудь. Черная, как нефть, кровь лилась из раны по всему его телу и капала с ноги на пол. Его тень, казалось, будто бы она в несколько раз превосходит размеры демона. А его чёрные перья с крыльев, кружась, падали на брусчатку. Немалая толпа собралась вокруг него. Все они обсуждали возможные причины казни демона. Кто-то говорил, что он украл какую-то реликвию из дворца. Кто-то, что он убил и хотел съесть человека. А кто-то, что он летал вокруг дворца без должного разрешения. К согласию прийти не удалось, после чего и разошлись каждый по своим делам.

Теперь перейдём ко дворцу. Он находился на самой высокой точке города. Чтобы подняться к королю, требовалась изрядная выносливость: дабы дойти до него. А по её краям находились дома знатных родов, испокон веков, помогавших монарху. Естественно, что чем выше дом стоял, тем выше социальный статус рода. Сам же дворец будто вырезан из облаков. Белые стены из мрамора, изящные стрельчатые окна с витражами рассыпали по нему драгоценные световые пятна, которые блестели на солнце оставляя цветные блики на полу. По всему дворцу росли алые розы и фруктовые сады. Королева обожала любоваться цветами и ухаживать за ними, но скоро они могут навсегда завянуть.

В окнах мы можем заметить силуэт, это наша правительница стоит, совершенно без эмоций и с пустым взглядом наблюдает за проходящей казнью. Раньше она всегда отводила взгляд в подобные моменты, но не сегодня. Нимб над её головой померк, хотя прежде светил как керосиновая лампа. В комнате позади неё был погром. На стенах и полу царапины, витражные стёкла разбиты, подушки скинуты на пол и разорваны, любимое зеркало разлетелось на мелкие кусочки, вокруг летают перья с подушек и ещё какие-то чёрные, неизвестного происхождения. В комнату заходит принц, и наблюдая всю эту картину, поднимает с пола одно из этих перьев.

— Мамочка, это… твоё? — спросил, протягивая одно из них.

Королева медленно поворачивается к сыну и, пытаясь сохранить мягкость, говорит: «Нет, милый. Прошу, никогда больше не спрашивай меня об этом. Иди, пожалуйста, к нянечкам…»

Пока во дворце разворачивается своя драма, мы спустимся в самые низы столицы, где по грязным и тесным улочкам ехала повозка, доверху набитая рабами — столь же переполненная, как кошельки чиновников и священников. Все дети как дети, ничем не примечательные, серые, как грязные кандалы. Но одна из них выделялась. Её ярко рыжие, почти красные волосы очень контрастировали на фоне этого серого мира. Малышка не просыпалась всю дорогу, будто кто-то или что-то намеренно удерживает её в таком состоянии.

***

Маленькая девочка открыла глаза, и мир поплыл перед ней, как размытый акварельный рисунок. Кто-то стер важные детали, оставив только страх и боль во всём теле. Первое, что она почувствовала — ледяную сырость каменного пола. Потом уже — запах. Он въедался в ноздри, липкий и назойливый, как будто сырость обвивала горло бархатной петлёй. Но также чувствовалась примесь чего-то кислого и металлического. В попытке встать слабость в теле дала о себе знать, а в ушах зазвенело. «Как же болит голова.» — подумала девочка, приложив руку к затылку. Во рту стояла сильная горечь, будто она прожевала полынь. Малышка попыталась оглядеться, чтобы понять, где находится, но всё было тщетно — вокруг царил полумрак. Лишь слабый лунный свет пробивался сквозь зарешёченное окно под самым потолком, подсвечивая медленно падающие частички пыли и спящих на гнилой соломе рабов. Ощутив тошнотворный запах, она заметила в одном из углов камеры дыру в полу, служившую, по всей видимости, туалетом.

Когда глаза окончательно привыкли к темноте, удалось лучше разглядеть и спящих детей. Вот мальчишка лет семи с короткими русыми волосами и перебинтованной рукой, но бинт грязный, пахнущий гноем. А тут девчушка поменьше, она прижалась к чему-то тряпичному «Может это просто свёрток или любимая кукла?». А там, около окошка сидел подросток с зелёными глазами, ловящими скудный свет из окна.

— Эй, Рыжуля. Торгаш бросил тебя вчера как мешок с соломой, —прошептал парниша. — Мы думали, что ты уже не очнёшься.

Слова повисли в воздухе, ответа не последовало. Девочка лишь смотрела на него своими пустыми голубыми глазами, как утренний туман над морем. Её сухие и потрескавшиеся губы слегка приоткрылись, будто она хотела ответить, но сил не оказалось. Настала немая пауза, слышна была лишь капающая с потолка воды и стрекот сверчков, доносящийся через окошко.

— Ладно, я понял. — И вжавшись в угол, он попытался хоть ненадолго уснуть.

Со временем она узнала, что даже тут есть свои правила.

Старшие дети делили еду среди всех остальных отбирая себе все лакомые кусочки. Самые сильные спали там, где не капало с потолка. А те, что сильно заболевали, бесследно исчезали под утро.

При первом походе на рынок она увидела множество других рабов — десятки измождённых детей в железных тесных клетках. Со всех ларьков только и слышалось:

— Она слишком худая!

— А этот с гнилой рукой!

Торгаш лишь усмехнулся — Конечно, Господа, они же совсем грошовые! Давайте пройдем к этим…

В этот момент девочка в полной мере начала осознавать своё истинное положение. Она уже больше не человек. Она вещь. Хоть память пока так и не вернулась, ощущение, что так быть не должно, оставалось.

***

Как-то вечером у девочки так сильно заболел живот от продолжительного голода, что выбора больше не было. Она незаметно подошла к столу и медленно, затаив дыхание, стащила лежавшую на краю булку. Но как только она направилась к выходу, разъярённый мужчина молча подошёл и сжал её запястье так, что булка выпала из рук. Её поволокли вглубь подвала, где воздух стал тяжелее, пахло железом, не было ни окон, ни свечей. Лишь подсвечник, взятый наспех, освещал ледяные плиты. Работорговец туго завязал девочке глаза грязной тряпкой, затем подвесил её на холодных цепях у стены и ушёл со словами «Теперь ты поймёшь, что натворила».

Дверь захлопнулась. Слышалось лишь как вдалеке капает вода и лязгают её цепи. Запах сырости, плесени и железа бил в нос, начала нарастать боль в запястьях и заглушало собой чувство голода. Девочка пыталась уснуть, чтобы всё это быстрее закончилось, но боль была слишком сильна.

Прошёл день. Ей начало казаться, что она слышит лёгкий запах жасмина и мускуса. — «Что это? Аромат кажется мне знакомым… Видимо, мне это из-за голода мерещится…»

Вдруг — громкие шаги на лестнице. Скрип двери.

— Ну что, воровка, всё осознала? —прорезался до боли знакомый и грубый голос торгаша. Он отвязал её, сорвал повязку и повёл в камеру к другим рабам. Придя, мужчина швырнул ей ту самую булку.

Приказал: «Ешь! Чтобы все видели!»

Малышка подняла грязную и зачерствевшую булку с пола и стала жадно глотать, пока десятки голодных глаз смотрели на неё с завистью или ненавистью. После того, как она доела, мужчина ушёл довольный своей работой, а другие рабы начали воровать у неё крошки с пола.

***

Но поздним осенним вечером всё изменилось: в трущобах, где обычно царила тишина, шумел старый чёрный рынок. Только закончился сильный ливень, но воздух был всё равно плотным. На улицах воняло дешёвой похлёбкой, гнилыми овощами и мокрыми потными телами. Местами валяются груды мусора и различного тряпья, бедняки их жгут, дабы согреться и от этих чадящих костров плясали неровные тени по стенам лачуг. Продавцы в киосках не сильно выделяются на общем фоне, разве что отражением желания наживы. С одной стороны, бывший солдат с палкой вместо правой ноги — хвастается, что его рабы не убегают от врагов и показывает их отрубленные уши на верёвочке, как «гарантию честности». А вот с другой женщина с лицом как сморщенная свёкла — обдирает наивного парня, сбывая доверчивому авантюристу фальшивые реликвии, якобы найденные в древних руинах. Небо только начинает окрашиваться в багровые цвета и лужи будто тоже окрасились в кровавые оттенки, солнце садится за трубы. Торговцы жгли вонючие масляные светильники — ровно на столько, чтобы разглядеть товар, но не видеть лиц. Покупателей становится всё больше. Вот в маске стоит слуга богатого дома, ему явно стыдно покупать людей открыто. А здесь проходит толпа мужчин в кожаных плащах — это контрабандисты, они ищут рабочую силу для своих шахт. Это место только начинает оживать. Слышен кашель и шмыганье носов из клеток, звон монет, хлюпающие шаги по грязи и лужам дорог.

К ларьку, где, прижавшись к прутьям сидит наша малышка в холодной маленькой клетке и с дощечкой на шее «12 лет. Молчалива. Вынослива», подходит высокий статный мужчина в кожаном плаще и осматривает клетки с измученными детьми. Все они смотрят на него с пустотой или ненавистью. Но лишь одна — рыжая, с волосами цвета пламени — смотрела на него с холодной оценкой.

«Эти глаза рождены для сделок», — мелькнуло у него.

Торгаш заметил интерес и оживился.

— Бери её, не пожалеешь. Она вынослива и почти для любой работёнки сгодится: хоть в шахту, хоть в бордель. Да и личико довольно смазливенькое, хоть и помятое. Обучится!

Мужчина молча наклонился. Грубоватый палец в кожаной перчатке приподнял её подбородок. Из-под капюшона девочка увидела мелькнувшую синюю, как штормовое море, чёлку, старый глубокий шрам на щеке, аккуратная синеватая бородка. Его взгляд – холодный, оценивающий – скользнул по синякам, задержался на искривлённом мизинце. Без жалости – лишь оценка повреждений.

— Какой испорченный у вас товар. Но… За полцены я, возможно, возьму.

— Полцены!? — торговец побагровел, слюна начала брызгать изо рта, и чуть ли не задыхаясь кричал на весь рынок — Смотрите, какой щедрый господин то! Предлагает за целого раба цену дохлой псины! Где такое видано!? Грэм! Маркус! Клиент не доволен качеством! Проведите беседу!

Девчушка стиснула зубы. «Опять крики. Опять унижение. Но вот только что-то не так. Этот мужчина не зол? Он что смотрит на него, как на грязь?»

Из кипящей толпы вышли двое. Даже в скудном свете вонючих светильников было видно главное: уродливые выпуклые шрамы в форме ключа на голых и потных предплечьях. Они двинулись к ларьку, тяжёлые грубые сапоги создавали рябь на кровавых лужах.

Покупатель даже не повернул голову. Он медленно поднялся с корточек. Лишь его глаза – с холодным спокойствием, как стальное лезвие скользнули в сторону движущихся фигур.

Один из Ключников сделал шаг, и его рука сжала рукоять кинжала. Он смотрел только на покупателя, будто торговца и не существовало. Мужчина обернулся — неспешно, как будто у него вся вечность в запасе. Капюшон съехал, и Хомура увидела его лицо. Глаза, блестящие, как серебряные кобаны, но без их ценности — лишь холодная, оценивающая пустота. И аккуратную бородку, сизую, будто отлитую из старой стали. Большего и не потребовалось.

Страж, чья рука сжимала рукоять кинжала, замер. Будто ноги приросли к земле. Его рука резко отдёрнулась от оружия, как от пламени костра. Он сделал столь же резкий шаг назад. Второй Ключник, находящийся позади, лишь глубже натянул капюшон. Мысль о последствиях пронзила их, куда сильнее любого клинка.

Без единого слова, словно по команде "ключники" Стражи ключа, так их называли в народе, стражи растворились в тёмной толпе, оставив торговца в гнетущей тишине. Его багровое лицо стало цвета пепла. Он остался в оцепенении.

«Они явно узнали этого мужчину…» – вся эта ситуация явно заинтересовала девчушку. Она наконец, спустя столько лет испытала интерес к чему-то.

Монеты зазвенели на прилавке. Там была ровно половина от суммы. Проскрипела дверца клетки, покупатель отошёл, ожидая выбор девочки.

«Это правда происходит со мной? Мне и правда можно выйти?». Она начинает медленно выползать с клетки, но удержаться не выходит, ноги онемели, и голова закружилась от голода. Мужчина подловил её одной рукой и посадил в повозку.

— Не обольщайся, — бросил он, швыряя ей кусок грубого хлеба и явно не новую накидку. — Ты мне за это отплатишь монетой.

***

Скрип повозки. Запах сырой земли. Ночное небо. Ветер, промораживающий до дрожи. За время поездки ни один из них не проронил ни слова.

Приехали они на самую окраину города, где на холме стояла старая, давно заброшенная таверна. Мужчина привёз её сюда не просто так. Воздух пах старинными клятвами и пролитой кровью.

Сердце колотилось, как загнанный зверь в клетке. Рядом была конюшня, в которой ещё слышен был стук копыт: отчаянный и ослабевший. Будто кто-то уже перестал надеяться. Это напоминало о рабстве, где девочка также билась о пол в отчаянье.

Повозка остановилась. Мужчина крепко схватился за деревянный борт, приподнимаясь, и скрип старой древесины отозвался. Он встал, оперившись на борт, — движение привычное, скупая экономия сил. В тусклом свете девочка разглядела на краю повозки лоснящееся, почти стёртое пятно. Он спрыгнул на землю немного увязнув в раскисшей грязи дорог.

— Иди за мной. Здесь твоя жизнь изменится.

Эти слова сорвались с его уст. Мужчина даже не обернулся, лишь продолжил месить грязь удаляясь к конюшне.

Девочка приподнялась, и тут же под кожу к ней впилось множество заноз. Они будто пытались напомнить ей, о том, что даже мелкие движения здесь даются с трудом. Подойдя к борту повозки, её глаза замешкались. «Как бы не свалиться мне…» — подумала Рыжуля. А вокруг — только холодный дождь, едкий запах её пота, к которому она уже в прочем привыкла, и бесконечно чавкающие протяжные звуки. Будто всё так и пыталось снова опустить её ко дну этой пропасти.

Девочка ступила своей босой ногой на трухлявую корму повозки, и та с хрустом проломилась под натиском. И вся её фигура тяжело рухнула в грязь. Колени ударились о что-то твердое под вязкой жижей. «И снова. Снова боль, снова грязь, снова холод. Но теперь — хотя бы не в клетке.» Она приняла её, как болото — вязко и безжалостно. Где-то впереди хлюпали шаги. Он не остановился. Подняв голову, сквозь темноту ночи, виднелась лишь массивная и непробиваемая спина, уходящая в почти разваленную конюшню. Ветер свистел в щелях конюшни, как нож по точильному камню. Девочка вздохнула и скользя, цепляясь за колесо, потихоньку вставала. Теперь лишь луна и дождь видели её жалкие старания. Босые ноги разъезжались по грязевой дороге, она липла к коленям, к подолу и без того грязной одежды, а пальцы скользили по склизкому ободу колеса, не находя опоры. А из конюшни всё это время слышно было истеричное ржание лошади и отчаянный бой копыт.

Кое-как добравшись до порога, девочка облокотилась плечом о дверной косяк. Отдышавшись, она осмотрелась. Помещение было тесным — булыжники стен уже отжили своё и истерзаны щелями, треугольная крыша пропускала дождь и лунный свет, а вместо пола — лишь холодная земля с вытоптанной травой. Повсюду валялось гниющее сено, перебиваясь запахом с протухшей водой в одной из разбитых бочек. Вместо окон — деревянные перегородки, из-за которых было ещё холоднее. В углу, на привязи, металась лошадь. Её рёбра выпирали, как тени от прутьев клетки. Грива с хвостом уже облезли, около ушей и под челюстью чёрные гноения из носа тоже идёт гной. В глазах страх и паника. Из другого угла донёсся голос.

— Её уже не спасти.

Мужчина кинул в ноги девочки охотничий нож, в этот момент его рука дрогнула. Будто он видит перед собой совсем другого человека.

Она подняла его. «Ого, а нож выглядит дорого. Правда он немного туповат. Видимо часто использовали». Подняв глаза на лошадь, она заметила, что сердце начало колотится чаще. Перед глазами всплыл образ. Белая лошадь в горошек, с роскошной ухоженной гривой. «Что это было? Эта же на неё совсем не похожа, она вообще серая…Странно».

— Чего ты там ждёшь? Быстрей кончай с ней.

В сердце вдруг откликнулось «С ней?..». Девочка подходит к лошади и с каждым шагом паника всё нарастает. Руки трясутся, а по спине бежит холодный пот. В лезвии отражаются испуганные голубые глаза и нож выпадает из её рук. Что-то колыхнулось в груди, горячее и наконец живое.

— Убей, — сказал мужчина спокойным, но грозным тоном. — Или я брошу тебя здесь умирать вместе с ней.

Девочка нехотя подняла нож и с размаху зажмурив глаза вонзила его в шею лошади. Но не туда — слишком низко, слишком мелко. Кобыла вздрогнула и с пронзительным ржанием встала на дыбы. Из её пасти полетела пена и кровь. Мужчина резко сжимает кулаки.

— Слишком слабо! — сорвалось с его уст само собой, точно так же, как и когда-то давно с кем-то другим.

В ушах зазвенело, а в груди вспыхнуло что-то. Будто прорвало плотину. Второй удар. Третий. Падение. Вязкая кровь стекала по её пальцам и в нос бьёт металлическая вонь с примесью гноя. А лошадь всё ещё дышала. Хрипло, прерывисто, но дышала.

Девочку поглотили ранее не ведомые ей чувства. Неожиданно, даже для себя, она по-звериному зарычала. Вцепилась ногами в шею животного и сидя на ней яростно била ножом. Что-то хрустнуло. Тело обмякло.

Тишина.

— Вот теперь — мужчина, скрестив руки на груди подошёл, — ты больше не рабыня.

— Теперь ты – Хомура. Это означает «пламя». Смотри не потухни во мраке. — Он тянется рукой к её волосам, но тут же отстраняется, будто обжёгся о пламя свечи.

Губы её дрогнули, она замерла. Но не от счастья. «Хомура» — повторила она про себя. «Звучало как насмешка» — подметила девочка, ведь её вечно презирали за цвет волос.

— А ты кто? — Её глаза были пустыми и блестели от света луны, попадающего сквозь щели, а лицо, одежда и руки были забрызганы кровью.

Он улыбнулся. Впервые.

— Фудзияма.

Его взгляд опускается на окровавленные руки Хомуры. Натянутая улыбка тут же слетает с его уст.

— Ты ещё слишком слаба. Завтра начнём тренировки.

Дождь за окном стих. Девочка опустила глаза на свои руки. Они дрожали, но не от страха. От чего-то нового. А в груди полыхало что-то горячее и колючее, будто проглотила уголь. И во рту чувствовался какой-то сладкий привкус. Посмотрела на нож в своих руках. Лезвие отражало её бледную кожу, забрызганную кровью и жизнью, которую она только что забрала. Оглядев бездыханное тело к горлу, начала подступать тошнота. От таких эмоций она почувствовала, как начало клонить в сон и легла неподалёку от трупа. Перед этим она услышала, как Фудзияма шептал что-то из темноты. Может молитву. Может, имя.

***

Тишина. Мрак.

Хомура первое, что она увидела, это свои руки — покрытые свежими мозолями, но... меньше, чем должны быть. Совсем детские. И голубое платье.

«Что это на мне? Откуда оно?».

Подняв голову, она увидела лошадь. У неё были гнойные глаза — но шерсть белоснежная как первый снег, а по бокам тёмные горошины пятен. Из ноздрей струился пар, будто на лютом морозе. По телу пробежались мурашки. Он обжигал лицо на зимнем холоде, а брызги чёрной жижи оставляли на коже волдыри, как от кипятка. В ладони упёрлась рукоять ножа. Того самого, охотничьего, с тупым лезвием.

— Нет! Я не хочу этого! — её голос... прозвучал чужим, тонким, как в детстве.

Руки двинулись сами.

Удар. Но не туда — слишком низко, слишком мелко.

— Слишком слабо! — прогремел из ниоткуда грубый мужской голос.

Из раны хлынула чёрная жижа, густая, тёплая, как дёготь. Кобыла не заржала — она завопила. Пронзительно, по-человечески.

Хомура отпрянула. Нож выпал из рук. Перед ней оказалось её собственное лицо — лет десяти, с белоснежной, словно высеченной из мрамора, кожей. И широко раскрытыми голубыми глазами.

— Мамочка... — успело вырваться с уст маленькой девочки, прежде чем чёрная жижа заполонила рот.

В её последнем слове она узнала что-то тёплое и родное —но память упорно не показывала лица, лишь только запах жасмина и мускуса.

Длинные алые пряди хлестнули Хомуру по лицу – и там, где они касались, кожа не просто горела, а сворачивалась, как пергамент в огне. Тут же земля ушла из-под ног, и девочка в голубом платье полетела в пропасть.

Открывает глаза и в панике подрывается. Она уже сидела на земле, вокруг засохшая кровь, рядом валяется охотничий нож. Это был сон. Ночной кошмар. Во рту вкус жасмина и крови. Оказалось, что Хомура прикусила щёку во сне. По спине бежит холодный пот. В горле пересохло.

— Ты кричала во сне — сказал Фудзияма, читая книгу. Он не спрашивал: «О чём?», он же просто произнёс как факт. Она ждала, что он спросит. Он ждал, что она соврёт.

Хомура прикоснулась к своей щеке — кожа на ней шелушилась будто от ожога.

— Просто... Мне просто приснилась лошадь... — солгала она.

Фудзияма взглянул на неё. Он дольше обычного смотрел на её волосы, словно видел не её, а кого-то другого... Его зрачки сузились, будто он увидел в ней, а свою старую ошибку. На секунду показалось, что волосы девочки стали ярче, как угли при ветре. Но не придал этому значения. Резко захлопнув книгу, он встал и подошёл к ней. Протянул глинистый кувшин с водой и ржаную булку. Хомура принялась жадно есть и пить, а Фудзияма просто присел напротив неё и наблюдал, как разлетаются крошки, падая на окровавленную и грязную одежду девочки, как вода проливается мимо её рта. Наблюдал как она стекает по подбородку смешиваясь с грязью. Его пальцы непроизвольно сжались.

Дождавшись, пока она доест, мужчина встал и молча двинулся к выходу. Девочка поплелась следом. На улице только начало светать, как они направились к таверне, что была в тридцати шагах. Хомура спотыкалась о корни деревьев, проросшие сквозь глиняную тропу. Её босые ноги цеплялись за холодную влажную землю задевая камни. Пахло сыростью и утренней свежестью.

Уже на пороге Фудзияма резко остановился, заставив девчонку чуть не врезаться в него.

— Будь внимательней в незнакомых местах.

На косяке двери глубоко вырезан грубый символ ключа.

«Ключ... те мужчины на рынке были с похожими шрамами...», — подумала Хомура.

— Это место когда-то принадлежало им. Теперь оно моё. Знак решил оставить – чтобы другим неповадно было совать нос.

Фудзияма открыл дверь с сильным скрипом. Казалось, что она вот-вот отвалится. Они зашли внутрь. На полу, у входа, был небольшой, но старый коврик. Стоял массивный дубовый стол, покрытый царапинами, пятнами от воска и следами от пивных кружек. По бокам длинные дубовые лавки. На его краю находилась аккуратная стопка книг, пергамент и чернильница с пером. «Он грамотен?», — задумалась Хомура. Ветер, сочившийся сквозь разбитые окна, пробивал до дрожи. Напротив входа стоял огромный глиняно-булыжный камин, весь потрескавшийся. Внутри — чистая зола, которую раздувал ветер. В помещении пахло дымчатым холодом, пылью и прогнившей соломой из углов.

Фудзияма поджёг в камине охапку хвороста. Огонь вспыхнул, озарив комнату светом и теплом.

— Наведи порядок наверху, чтобы было где спать.

В углу комнаты находилась большая прогнившая лестница. Скрип ступеней звучит как стон умирающего зверя. Хомура потянулась к перилам, но Фудзияма резко остановил её.

— Не стоит. Сломаются. Доверяй только тому, в чём уверена.

Ближе к середине под её ногой скрип оборвался – доска прогнулась. Мужчина ловит её за локоть прежде, чем она падает. Рука в перчатке жёсткая, будто кнут. Жест был быстр и точен. Как у хозяина, подхватившего упавший с полки товар. Они молча пошли дальше. У Хомуры остались смешанные чувства. «Он переживал что я упаду?», — думала она про себя.

Второй этаж был маленьким и представлял из себя узкий тёмный коридор с двумя дверьми. Та, что была ближе к выходу по всей видимости принадлежала Фудзияме. Дверь была приоткрыта. Оттуда лился тёплый свет лампы. На небольшом столе стояло маленькое кривое деревце в аккуратном горшочке, какие-то свитки и чёрная расписная шкатулка на которой красовались белые журавли и удивительно прекрасные розовые цветы, которых Хомура никогда не видела. Воздух в его комнате был холодным и чистым, с резковатой нотой смолы и горьковатых кореньев. Он бодрил, как утренний ветер в хвойном лесу, и наводил на мысли о старых, прочных ларцах, где хранятся вещи, к которым не прикасались долгие годы.

Вторая дверь была заколочена досками. Фудзияма, хмурясь, пошёл в свою комнату. Взяв из шкафа длинный металлический лом, вернулся обратно.

— С дороги, — бросил он, направляясь к заколоченной двери. На досках были видны следы от молотка.

«Ого, это с какой силой он их когда-то забивал?» — задумалась Хомура. Над дверью было небольшое полукруглое окошко. Всё в трещинах и пыли. А в углу коридора девочка заметила лестницу. «Лестница в углу, должно быть, ведёт на чердак.» — предположила она. Громкий треск заставил её вздрогнуть – одна за другой, доски со скрежетом падали на пол.

Фудзияма распахнул дверь. Хомура замерла на пороге. Комната оказалась не пустой, а.… застывшей. В углу, у разбитого окна, пылилась кровать с кружевным балдахином. Холодный ветер колыхал шелковые шторы, разбрасывая по ковру искрящиеся осколки хрустального бокала и перекатывая пустые бутылки. Воздух был спёртым и пьяным. Вся обстановка — стол с застывшими весами, полки, что-то большое, укрытое чёрной тканью — тонуло в толстом слое пыли. Это место словно умерло, и так и не было похоронено.

Мужчина протянул девочке хлопковый свёрток и высокие коричневые сапоги на завязках.

— Как переоденешься спустись вниз. Я дам тебе всё необходимое для уборки. — выдавил он из себя, и резко развернувшись, почти побежал вниз по лестнице.

Развернув платок, она увидела тёмно-синее льняное платье с длинным рукавом и еле заметным маленьким вырезом. Оно выглядело просто и практично. «Он купил его для меня? Какой щедрый господин», — обрадовалась Хомура и поспешила всё надеть.

В легком, непривычном возбуждении от новой одежды она осторожно стала спускаться по скрипучей лестнице вниз. Сдерживая странное чувство легкой надежды. Фудзияма сидел за столом и делал какие-то записи в одной из книг. Лицо его было будто высечено из камня, и это заставило девочку насторожиться.

— Ты уже готова? Хорошо. Всё необходимое я подготовил в шкафу, в прихожей. — Он, не отрывая взгляда от бумаг, отмахнулся тыльной стороной ладони.

«Шкаф? Какой ещё шкаф? Разве там был шкаф?» — Задалась вопросами Хомура подходя к прихожей.

И правда, в углу тёмной комнаты стоял небольшой шкаф. Заглянув в него, девочка увидела и ржавое ведро, наполненное водой, и старую вонючую тряпку, и уже разваливающийся веник. Она не спешно перенесла всё в комнату и начала уборку.

Убирая бутылки и сгребая хрустальные осколки, Хомура начала изучать ковёр. На нём был отражён аист на пруду, а вокруг него сосновый лес. «Красивый ковёр. Дорогой, наверное...» — подумала девочка. Когда все осколки были собраны, то нужно было смахнуть паутину с углов. Пауков она не боялась, ведь не раз общалась с ними в подвалах работорговца. Пришло время пыли, подойдя к столу её внимание привлекла чёрная ткань, скрывающая что-то за собой. Убрав, её девочка обнаружила медное зеркало, вокруг которого были красивые деревянные узоры. Она разглядывала себя, поправляя прядь волос. «Ой, что-то я отвлеклась. Хотела ведь пыль протереть.» — схватив тряпку делала вид, что не смотрится в столь замечательное зеркало. "Погодите-ка. Тут пыли как-то меньше, чем на всём столе. Похоже здесь стояло, что-то... Может... Может та шкатулка с комнаты Господина?" — Хомура выдвинула предположение, но проверять не стала. Дотерев злосчастную липкую пыль, принялась собирать разбросанные книги, как бы ни пыталась понять о чём они сделать этого не могла. И не потому, что не умела читать, нет. Они были написаны на совершенно не знакомом ей языке. Единственные знакомые книги — это арифметика, живопись и география мира. Но они казались для Хомуры слишком задурёнными и не понятными.

«Ох, как же я устала. Тут всё так интересно.» — поняла она, падая на шёлковые перины. Они как будто обнимали её тело со всех сторон медленно погружая в сон. Дотянувшись до подушки, девочка подложила её под голову. На ней была маленькая вышивка какого-то непонятного её символа. Но думать об этом уже не было сил, ведь с каждой секундой веки тяжелели, а перина становилась мягче.

***

Тёплый солнечный блик из окна ударил в глаз Хомуры. Она открыла очи. «Сколько же я проспала? Неужели уже день настал? Надеюсь, Господин не рассердится.» — промелькнуло в мыслях. Поднимаясь со столь мягких перин, она чувствовала, как матрас подстраивался под её тело. Комната вокруг уже не выглядела столь безжизненной как утром. Скрипя половицами и потирая сонные глаза Хомура, побрела по лестнице. Фудзиямы не было видно. «Господина нет? И что же мне тогда делать?».

Выйдя на улицу, девочка услышала странный звук из-за угла дома. Ритмичный деревянный скрип, подобно тому, как кто-то водил смычком по пустой бочке. Тихое, бархатное журчание, будто два ручейка стекались в один. Но самым отчётливым был знакомый, холодный звон, отдававшийся мурашками. Хомуру бросило в холодный пот, сердце словно вылетало из груди. «Откуда? Откуда они здесь?». Тело не слушалось, в груди будто положили тяжёлый булыжник, на глазах навернулись слёзы. Из-за того угла, неся медный таз с плещущейся водой, вышел Фудзияма. Звуки из таза и то бархатное журчание, услышанное ранее, были одинаковы. Его пальцы мокры, с них капает прямо на его одежду.

Сердце, ранее готовое разорваться, обмякло. Стыд накрыл девочку с головой. Жаркой волной после ледяного ужаса. Она стояла, как беспомощный лесной зверёк. Пристыженная своими чувствами.

— Ты что здесь забыла? — Фудзияма прошёлся по ней взглядом, в котором читалось понимание и лёгкая досада. — Я разве велел тебе выходить? Пошли в дом.

Войдя в таверну, мужчина с глухим стуком поставил таз на стол, рядом легло грубое льняное полотенце и бутылёк с мутной зеленоватой жидкостью. Пробка с тихим хлопком поддалась, и по комнате расползся резкий, освежающе колючий запах. Он походил на можжевельник, но со спиртовыми оттенками, будто с добавлением крепкого алкоголя. Жидкость медленно полилась в воду.

— Раздевайся.

Хомура дрогнула, словно что-то её ущипнуло. «Что? Мне не показалось или он...» Холод страха вновь окутал её тело.

— Оглохла что-ль? — Он повернул голову в её сторону. Взгляд утратил всякое понимание и вернул прежнюю сталь. — Я сказал раздевайся.

Подаренное им, синее платье она бережно снимает, аккуратно складывает и кладёт на стол. Сапожки ровненько становятся под ним. В это время Фудзияма пропитал полотенце в растворе. Робкий шаг к нему, сильно зажмурив глаза в предвкушении худшего исхода его просьбы.

Холодная, вонючая ткань коснулась её живота.

Хомура вздрогнула и едва не вскрикнула. Это была не забота, но и не насилие. Полотенцем Фудзияма с силой натирал её худощавое тело, будто пытался стереть не только грязь, но и её саму. Что-то заставляло девочку дрожать изнутри.

— Открывай глаза и протри руки, — его голос явно показал, что он не примет возражений. — От грязи скоро совсем почернеешь.

Пропитанное едкой жидкостью полотенце безжалостно прошлось по её рукам, шее, лицу. Резкий запах бьет в нос, заставляя глаза слезиться. Каждое движение Господина было будничным и лишённым всякого злого умысла, отчего становилось лишь унизительней.

Он выжал полотенце. Вода в тазу стала тёмно-бурого оттенка. Фудзияма бросил мокрую ткань ей в руки.

— Сама дотрись. Везде.

Когда она, покраснев от стыда, и надела чистое удобное платье, кожа горела от грубой ткани. Она пахла резким настоем чем-то ещё... таким пустым.

В это время, Фудзияма вывалил на стол, из поясной сумки, ломоть слегка подсушенного ржаного хлеба и одну красно-фиолетовую брюкву.

— Ешь. Завтра начнём твою подготовку к жизни.

Заскрипели половицы лестницы. Дверь на втором этаже захлопнулась. Тишина оглушила Хомуру. Подойдя к еде, она почти не верила своей удаче.

«Он так беспощадно стёр с меня остатки рабства. Кем же я после этого стала?»

Она откусила кусок корнеплода сочность и малая, щиплющая кончик языка горечь, окутали её рот. Сразу после чего пришло чувство, будто жуёшь кору дерева, свежую, с ароматом влажной земли.

«Мой Господин. Кто он вообще? Почему те люди на рынке его боятся? И почему он купил именно меня?»

После у неё в руке уже лежал ломтик хлеба. Хомура прикусила край зубами. Острые и сухие крошки рассыпались по губам, одежде и столу. Мякиш не таял как в свежем. Он превращался во рту в плотную, зернистую массу. Спустя мгновения она ощутила вкус. Сначала — глубокую, почти горькую сладость. Затем — приглушённая кислинка, ушедшая вглубь, точно так же как её воспоминания.

«Он назвал меня Пламенем. Но он разве не боится? Огонь ведь сжигает всё на своём пути. Думал ли он об этом?»

Она доела брюкву до самого стебля. В горле стоял комок — но не от еды. А от странного, чувства решимости.

«Завтра. Я начну всё узнавать уже завтра.»