Трясиница

Костлявые руки, обтянутые морщинистой, потрескавшейся кожей, снились Грише еще до приезда к тетке в деревню. Руки тряслись и тянулись, дотрагивались до плеч, гладили по голове, а Гриша не мог сопротивляться. Тело каменело, становилось неподвижным, можно было только моргать, дышать и слышать стук собственного сердца.

Руки трогали лицо, зажимали рот, чтобы невозможно было вскрикнуть, и с каждым разом они становились все холоднее и холоднее. А еще от них дурно пахло, и если бы Гриша мог пошевелиться, то его непременно бы стошнило от смрадной вони.

Сон преследовал Гришу с детства. Он долго не понимал причину кошмара, но не спешил рассказывать родителям. Мама скупо делилась воспоминаниями о детстве двойняшек. Гришу мучила мысль – почему фотографии с раннего детства не сохранились. Братья-двойняшки во многом отличались друг от друга. И Паша считался умнее и серьезнее.

Паша говорил, что наверняка случилось что-то нехорошее, что скрывают от детей.

Гриша соглашался с братом. Страшно тревожить то, что так рьяно скрывали долгие годы. Словно ты прожил все время в коконе из мягкого теплого одеяла, и вдруг тебя этого одеяла лишили. Стянули с тебя и оставили стоять босиком на холоде.

Вечернее солнце подбиралось к горизонту. Грише было скучно, интернет не ловился, а брат с Катей ловили лягушек.

Родители настояли, чтобы Гриша с Пашей провели лето в деревне у отцовской сестры Веры.

У тети Веры была дочь Катька, четырнадцати лет. Она мигом взяла шефство над братьями, справедливо рассуждая, что местные пацаны не любят приезжих, а под ее крылом их никто не тронет.

Теткин дом стоял крайним, почти на отшибе, как и еще два соседских. Позади дома грунтовая трасса, а прямо за ней кладбище. Такая близость к погосту смущала Гришу. Он до жути боялся покойников в свои пятнадцать лет.

В деревню приехали на старом ржавом пазике. Он высадил ребят на грунтовке рядом с почтой, окатил пылью из-под колес и уехал дальше. Обшарпанное маленькое здание с потертой вывеской “Почта Ро…” было единственным ориентиром. На пороге топталась девчонка с растрепанными хвостиками, в розовой футболке и серых бриджах. Увидев мальчишек, она побежала к ним, размахивая руками.

– Приехали! Наконец-то! Как добрались? – девчонка каждого потрогала за руку, вглядываясь в лица, словно не веря своим глазам. – Я Катя, дочка тети Веры и ваша сестра.

– Очень приятно, – пробубнил Гриша.

– Не обращай на него внимания, он вечно бурчит, – улыбнулся Паша, когда протер очки от пыли и водворил их обратно на нос. – Это наш старшенький, Гриша. А я Паша, – протянул он руку. – У нас разница двадцать минут, – пояснил Паша свои слова о старшинстве. – Веди нас.

Катька весело подпрыгнула, схватила Гришку за лямку рюкзака и потащила за собой. Длинная улица вела в поле и луга. Повсюду слышались звуки молотка и бензопилы. Будний день в деревне, когда все заняты делом и не бродят праздно по улицам.

Ребята подходили к дому, когда Гриша остановился и замер у соседского забора. Грише почудилось на миг, что из окна на него смотрели.

– Гриш, ты чего? Это дом тети Насти. Она уехала отсюда. Там никто не живет, – сказала Катя.

– Так, показалось, – Гриша встряхнулся, как ото сна, и поспешил за братом и сестрой.

За воротами был большой двор с фруктовыми деревьями и грядками. С открытой террасы пахло фирменными теткиными блинами. Этот запах вернул Гришу в далекое детство, когда ему было лет пять от силы.

Тогда эти блины жарила бабушка. Толстые, мягкие, поджаристые, они обильно поливались деревенской сметаной и посыпались сахаром. Лучшее лакомство на свете. Двух-трех блинов хватало, чтобы наесться до отвала. В то лето Гриша жил в деревне вместе с братом.

В сознании Гриши остались смутные воспоминания о том времени. Лишь запахи всколыхнули то тревожное чувство, которое возникало у парня при мыслях о деревне. Он снял рюкзак, поставил его на землю и посмотрел вглубь двора – на сарай, который был и хлевом, и курятником, и зернохранилищем, и сеновалом. Все под одной крышей. Что-то страшное случилось тогда. Что-то, чего Гриша никак не мог вспомнить. Он оттянул резинку на запястье и отпустил, вздрогнув от неприятных ощущений.

– А вы чего не заходите? – тетя Вера вышла на порог террасы, вытирая руки полотенцем.

Пашка с Катькой подошли к ней, и тетя крепко обняла Пашку, разглядывая и причитая, как тот вырос. Следом подошел Гриша, улыбнулся, смущаясь, позволил себя обнять. Но тетя Вера не спешила его отпускать. Она заглянула ему в глаза. На ее лице промелькнула тень, она резко отстранилась, улыбнулась, потрепала Гришу по щекам.

– Ну, здравствуй, здравствуй! Эх, какой! Жених, – игривый тон смутил Гришу еще больше.

Блины и правда, были, как у бабушки. Вспомнив этот вкус и чувство наслаждения и насыщения, Гриша с удовольствием зажмурил глаза, отодвинув пустую тарелку. Катьке не терпелось показать мальчикам их комнату.

– Здесь жила бабушка. Она умерла год назад, ну, вы знаете, – спокойно рассказывала Катька. – Мы здесь сделали ремонт, поменяли мебель. Как раз для гостей. Окна выходят на дорогу, но это не страшно. У нас по ночам мало ездят, на выходных если только.

Пашка тут же выбрал себе кровать, и развалился, поглаживая набитое брюхо. Гриша последовал его примеру.

– Ну, ладно. Вы отдохните, а потом я вам покажу наш скотный двор, как мама говорит, – хихикнула Катька.

Вечером Гриша стоял на крыльце дома и смотрел на покосившееся от времени строение. Пытался выудить со дна подсознания хоть какие-то воспоминания из детства. Ничего не приходило на ум. И тревога не становилась от этого меньше.

На ужин ребят ждала жареная картошка, смешанная с яйцами, и парное молоко. Тетя Вера успела подоить коров, пока Гриша, Паша и Катя по очереди ходили в натопленную баню.

Уже стемнело, по всей улице зажглись фонари. Но спать еще никто не хотел, и братья заняли лавочку у ворот, а Катька вынесла кулек семечек.

– Тихо у вас в селе по ночам? Никто не гуляет до утра? – спросил Гриша.

– По выходным гуляют, – ответила Катька. – Клуб работает в пятницу и субботу. Танцы, музыка.

Гриша посмотрел на брошенный дом. В свете луны он выглядел зловеще, и все равно притягивал к себе, манил. Что-то мелькнуло в том дворе. Гриша замер на несколько минут, пока не понял, что его дергают за руку.

– Эй, ты чего? Мать зовёт, надо козу отвязать на заднем дворе и завести в сарай, – трясла его Катька, а Пашка смотрел с недоумением. – Пошли.

Гриша кивнул и последовал за ними. Перед входом в сарай он остановился. Очень не хотелось заходить внутрь. И одновременно затягивало, звало. Нечто шевелилось в воспоминаниях.

Катька зажгла фонарь.

– Мать сказала, что пока она доила, в сарае перегорела лампочка, – Катя посветила вперед и по сторонам.

Фонарь плохо помогал, темнота была, хоть глаз выколи. А еще сарай жил собственной жизнью. Он дышал, фырчал, шуршал, стучал, кряхтел, сопел и подвывал. Гриша чувствовал, как на него накатывает волна паники. Он глянул на Пашку, тот был сосредоточен, как никогда. Пахло сеном, навозом и молоком. Дыхание слышалось отовсюду. И казалось, что кроме кур, свиней и коров, в сарае есть кто–то еще. Гриша одергивал себя, чтобы не плюнуть и не пойти домой. Тень прошмыгнула прямо перед фонарем. Даже Катя отскочила, но не завизжала, как обычно это делают девчонки.

– Крыса что ли? Или кот Васька, – пробормотала она. – Точно кот, кто ж еще…

Катька прошла вперед, мимо похрюкивающих свиней, возмущенных светом фонаря. Толкнула дверь и вышла на улицу. Задний двор был огорожен деревянным забором. В дальнем углу стояла будка с собакой на цепи. Пес по кличке Шалтай поднял свою морду, увидел знакомое лицо, и снова уткнулся в лапы, прикрыв глаза. Коза была привязана в нескольких метрах от будки.

Пока Катя отвязывала козу, Гриша и Паша смотрели по сторонам. В ночи все казалось странным, размытым, будто кто–то прячется в темноте. Громкий крик птицы заставил всех троих посмотреть в сторону кладбища. Непонятные огоньки блуждали между памятников и могил.

– Ходит что ль кто? – шепотом спросила Катька.

– Будто с фонариком, – подтвердил Гришка.

– Да хорош вам! – Пашка тоже нервничал. – Пошли отсюда! – шикнул он.

Свет на кладбище пропал, и тут же что–то закачалось у ограды. В темноте невозможно было понять – человек или, может, дерево. Пес Шалтай вскочил и залаял на нечто невидимое для ребят. Вдруг резко заскулил и спрятался обратно в будке.

Братья переглянулись с Катькой, и потащили козу в сарай. Оказавшись внутри, закрыли за собой дверь на крючок и засов, козу в стойло, а сами побежали быстрее к дому. Остановились уже на крыльце, отдышались, оглядываясь. Тетя Вера вышла с террасы.

– Вы чего так долго?

– Все нормально, мам, – крикнула Катька, а сама замотала головой, чтоб братья молчали.

Гришка посмотрел удивленно, но промолчал, и все зашли в дом. Уже в спальне он и Пашка сложили руки на груди, и требовательно уставились на сестру.

– Что это значит? Почему нельзя сказать тете Вере о том, что мы видели?

– Это неважно. Я не могу сказать, – Катька прищурилась, раздумывая. – Ложитесь спать, расскажу вам все потом, – она ушла в свою комнату и закрыла дверь.

Гриша никак не мог уснуть. Ветка качалась за окном, и казалось, что это мертвец тянется своей костлявой лапой. Как в ночных кошмарах.

Гриша задремал, а среди ночи проснулся от смутной тревоги. Ему слышались медленные шаги, скрипели половицы, будто кто-то крадется. Потом что-то прыгнуло ему на грудь, как будто кошка. Но кошек в доме не держали, все же деревня, и кошка должна мышей и крыс ловить. Гриша стал задыхаться, настолько было тяжело. Он зажмурился и стал молиться, как мог, потому что на самом деле ни одной молитвы он не знал. Внезапно прокричал петух. И вся тяжесть исчезла. Гриша укутался одеялом с головой, дрожа от страха, и его снова сморило.

Утром Гриша проснулся от того, что Паша толкал его в плечо, звал умываться и на завтрак. Тетя Вера напекла оладьев. Со сливками и сахаром самое то.

– Так, задание вам на день, – тетя Вера прищурилась, глядя на ребят. – Полить огород, вывести козу обратно на задний двор, потом вы свободны и можете делать, что захотите.

– И можно гулять, где захотим? – удивился Пашка, пихнув локтем брата.

– А чего нет-то? В селе все свои, боятся особо нечего. Не лезьте в чужие огороды, и будет вам счастье.

Днем сарай не казался таким страшным, как ночью. Свет пробивался сквозь мутные оконца. Кот Васька спал на соломе. Катька отвязала козу и вышла на задний двор. Братья последовали за ней. Первым делом Гриша посмотрел на кладбище. На ограде развевалась тряпка. Пашка с Гришкой переглянулись.

– Кать, почему ты вчера не рассказала матери про огни и все остальное? – спросил Гриша.

Катька взглянула на него исподлобья. Вздохнула, закончила завязывать веревку.

– Это неважно.

– Не, Кать, это важно. Мы не знаем ваших семейных правил, но о подозрительном обычно сообщают взрослым, – заявил Паша.

Катька переминалась с ноги на ногу, маялась, обдумывая ответ.

– Короче, мама не любит таких разговоров. Она ругается, когда говоришь про покойников или всякую мистику. Прям бесится. Я как-то заикнулась про бабушку, что ходит она по ночам, так знаете, как она вопила? – Катька сделала страшные глаза.– А потом пучки трав развесила по всем углам.

– Постой, – Гриша на секунду задумался. – Я этой ночью не мог уснуть, и слышал скрипы половиц. Как будто реально кто-то ходил. Ты тоже это слышишь? И думаешь, что это бабушка покойная?

– Мама всегда говорит, что бояться надо живых, а не покойников. А вы тут устроили состязания, кто больше обделался, – Паша уже не мог сдерживать смех.

– Да пошел ты, я камеру на ночь включу и докажу тебе, понятно? – Гришка психанул и пошел обратно во двор.

В течение следующего часа ребята поливали грядки из шланга. Напряжение ушло, когда Катька обрызгала сначала Пашку, а потом и Гришку. Мальчишки думали недолго, и окатили Катьку с двух сторон. Смеясь и подшучивая друг над другом, ребята пошли сохнуть на лавочку. Переодеваться в сухое было лень, все равно на улице стояла жара.

– А расскажи, почему хозяева уехали? – Гриша встрепенулся и кивнул на пустующий дом.

Катька помялась немного, подошла к чужому забору, навалилась на него, и все же решила рассказать.

В доме жила семья Быковых, тетя Настя и дядя Женя. Детей у них не было, жили себе, не тужили, фермерствовали потихоньку. Но прошедшей зимой дядя Женя внезапно свалился с моста на мотоцикле и ушел под лед. Спасти его не удалось. Долго искали, а когда нашли, лицо у него было перекошено от ужаса. В морге пришлось зашивать ему глаза и рот, и обкалывать лицо формалином, чтобы оно перестало кривиться. Хозяйка даже не стала выставлять дом на продажу. И умчалась через три месяца на всех парах, только пятки сверкали. Деревенские решили, что муж ее за собой тянет, и та не будь дурой, поспешила сбежать, чтоб, мол, муж не достал ее с того света.

– Вообще, – Катя помедлила, словно раздумывая, говорить или нет, но все же продолжила, – за прошедший год беспокойных покойников прибавилось значительно в деревне.

– Что значит “беспокойные покойники”? – насторожился Гриша.

– Байки, суеверия, – отмахнулся Паша.

– Ничего не байки, – возразила Катя. – Просто у нас не принято болтать о таком. Люди умирают, чаще от несчастного случая или от болезни, и не могут найти покой на том свете. Беспокойными их назвал батюшка Сергий. Он говорит, что души бродят неприкаянные, и не могут попасть в рай или ад. А с чем это связано, он не знает. Возможно, здесь колдовство какое замешано. Только вот…

– Что? – Грише не терпелось.

– Пока батюшка учился и работал, чтобы в селе построить церквушку, у нас сменился председатель. Батюшка получил разрешение от самого главного в церковных делах и вернулся сюда. Но церковь построить не смог, все сгорело. А новый человек на должности председателя велел называть его старостой, как в старинных общинах. Староста и еще несколько человек каждую неделю собираются на собрание и обсуждают всякие дела.

– И что такого?

– Они устроили там капище, и жгут костры! – Катя произнесла это шепотом и посмотрела по сторонам.

– Я не понимаю, – Паша развел руками.

– Ты не понимаешь?! – она закатила глаза. – Капище – это языческое святилище под открытым небом. Язычники делают жертвоприношения! Понимаешь? А тут церковь! И главное, староста же не был против строительства, сам материалы доставал. Только зыркал ходил, а потом сгорело все! Я слышала от повитухи…

– Кто такая повитуха? – снова перебил Пашка.

– Короче, я случайно слышала, что из-за этого капища проснулись бесы. Они утаскивают людей, и не дают их душам перейти, куда положено. От того и бродят они по деревне, пугая живых. И что эти души помогают бесам утащить других жителей, кого-то из своей семьи. Говорят, что раньше, лет десять-двенадцать назад, в деревне жила одна ведунья. Но она вдруг исчезла. Только кто та ведунья, и что случилось, никто не говорит. Будто рот им закрывают, понимаете?

Гриша кивнул и задумался.

– С того времени у меня начались кошмары, – произнес Гриша, и ребята уставились на него. – Что-то было тогда в вашем сарае, я до сих пор его боюсь.

Катька поджала губы, повела плечами.

Тут штора в окне шевельнулась, за ней возник темный силуэт, и ребята отпрянули от забора. Разглядеть ничего не получилось. Все трое замолкли, штора снова дернулась, и все пропало.

– На двери висит большой амбарный замок. А значит, внутри никого живого быть не может, – пробормотала Катька.

– Что значит живого? А мертвое, значит, может? – скептически буркнул Паша.

– У мамы есть ключ от этого дома. Тетя Настя оставила на всякий случай. Предлагаю ключ стащить, а дом проверить. Завтра маман пойдет на день рождения, там на всю ночь загуляют. А мы проберемся и все проверим. Как вам идея?

– А давай, – с легкостью согласился Гриша на авантюру.

– Пошлите лучше на речку, а? Жарковато что-то. А с сундуком потом разберемся.

До речного пляжа пришлось идти через всю деревню.

Все дома в деревне были похожи друг на друга, различались только цветом крыш и заборов.

Ребята зашли в лес, который вел к реке. Дорога петляла, уже и речку видно, но с крутого обрыва. Наконец, пришли на пляж. Недалеко от него был висячий мост, его называли мостками. А еще дальше находился старый мост, уже трухлявый. И по нему никто не ходил, но и снимать не спешили. Катя рассказала, что местные пацаны устраивали на нем свои испытания или отправляли по нему провинившегося.

– Хотите попробовать? Экстрим, так сказать, – хихикнула Катька.

Гриша с Пашей дружно отказались испытывать мост на прочность.

– Здесь тонули люди? Кроме того мужика, что ушел под лед? – спросил Гришка.

Катя помолчала, посмотрела по сторонам.

– Каждый год на Ивана Купала кто-то пропадает или тонет. Обычно пропадает самый видный на тот момент парень на деревне. А тонет обязательно девушка. В этом году мы тоже сможем поучаствовать в праздновании Купала, – сказала она.

– А что? Пропавших не ищут? – поинтересовался Пашка.

– Поищут-поищут и прекратят. Мать всегда находит оправдания пропажам. Мол, парни могли просто уехать в город, многие могли просто не знать об их планах. И вообще молодежь много пьет, и пьяная девица сдуру идет купаться и тонет. Единственное, о ком мать не хотела никогда говорить, и просила не спрашивать – это Трясиница. Она как русалка, зазывает наивных, потом утаскивает в болото.

– Здесь разве есть болота? – удивился Гриша. – Я не слышал ничего такого…

– В деревне много чего есть, о чем говорить не принято, – вздохнула Катя и обернулась на голоса.

На пляж пришли местные ребята.

– Эй, слышь! Вы наше место заняли! – прогнусавил высокий и тощий, как жердь, парнишка.

Катька повернулась к ним, руки в боки.

– Где тут написано, что это ваше место? – а сама подмигнула Грише с Пашей, мол, не ввязывайтесь.

– О, Катюха! Не узнал, богатой будешь, – из толпы вышел кучерявый плечистый парнишка, он улыбался и поигрывал ключами словно ножом-бабочкой.

Катька прищурилась, и Гриша понял, что их двоюродная сестра чувствует себя тут главной, хозяйкой.

– Ой, Леха, Леха, на сердце суматоха, – прыснула Катька, вспомнив старую попсовую песню.

Леха моментально покраснел, глаза заметались, но сбежать означало опозориться и перед пацанами, и перед девчонкой. Парень закусил губу, собрался с силами и выдохнул.

– Ладно, Катюх, прикалываться, – он снова улыбался. – Брат твой? – Леха кивнул на Гришу, протянул руку.

– Гриша.

– И Паша, - сказала Катька, подмигивая Лехе.

– Ладно, – сначала нахмурился, а затем улыбнулся Леха. – Отдыхайте, мы пойдем на старые мостки.

Уже уходя, Леха повернулся и спросил:

– На Купала пойдешь? – осекся и поправил сам себя. – Пойдете?

– А пойдем! – игриво ответила Катька.

И Леха ушел, чтобы не показать всем, что снова покраснел.

Гриша с Пашей засмеялись.

– Что это было? Он явно к тебе неровно дышит, – хохотал Паша. – Жених!

– Вот он где у меня, – Катька показала зажатый кулак и тоже засмеялась. – Да, Леха такой. Если б я хотела, был бы мой.

– А вообще странно, конечно, – прищурился Гриша. – Местные пацаны слушаются девчонку, будто она здесь главная.

Катька посмотрела по сторонам, села на траву.

– Я хорошо плаваю, и с открытыми глазами тоже. Прошлым летом, перед Купалой, я спасла одного из этой компашки. Представляете? Мальчишка тонет, вокруг все бурлит, а остальные стоят, и двинуться не могут. Леха только и кинулся. Одновременно со мной. Он думал, что я с ним соревнуюсь. А я хотела вытащить оболтуса из воды. И вытащила. Леха стал смотреть на меня, как на кинозвезду. Ну, а что такого? Если плавать умеешь и можешь спасти, зачем стоять и смотреть? С тех пор Леха с уважением ко мне относится.

– Скорее, с любовью и обожанием, – заржал Пашка, держась за живот.

– Да ну вас! – Катька подскочила, и прямо в одежде забежала в воду.

Вода была теплой. Ребята плескались и ныряли. Гриша в порыве азарта отплыл чуть дальше и вынырнул. Огляделся вокруг, и взгляд остановился на противоположном берегу. Ему показалось, что там, в кустах кто-то сидит. Затем куст шевельнулся. Гриша подумал, что это зверек какой-нибудь, может, мышь-полевка или хорек, и снова нырнул. Не проплыв и пары метров, что-то зацепилось за его правую ногу. Гриша пытался освободиться, дергал ногой, старался рассмотреть, что его держит. Он уже занервничал, воздуха не хватало, вода стала мутной и забурлила. Внезапно его отпустило. Нога стала свободной, и Гриша махом вынырнул на поверхность. Пока отдышался, отплевался, протер глаза и увидел ее. Она была в паре метров от Гриши, смотрела на него и улыбалась. Длинные русые волосы были спутаны тиной, на голове венок из пожухлых полевых цветов. Лицо серое, с синими прожилками вен. Она стояла в воде по шею, и Гриша подумал невзначай, есть ли у нее хвост. А потом он вспомнил про Трясиницу, и сердце заколотилось уже от страха. Дева, как стояла на месте, так и ушла с головой под воду. Гриша снова нырнул, стараясь увидеть деву, но все помутнело и запузырилось, и надежды Гриши угасли.

Когда он вылез на берег, Пашка и Катька уже сидели на траве.

– Ты где был? – хором закричали они.

– Вы не представляете, – выдохнул Гриша. – Я только что видел Трясиницу.

И рассказал им все в подробностях. Как чуть не утонул, и как потом увидел ее с венком на голове.

– Жуть, – прошептала Катька. – Добром это не кончится. Надо мамке рассказать.

Гриша пожал плечами и стал одеваться.

Ночью Гриша снова проснулся от шороха шагов и скрипа полов. Не спеша открывать глаза, он прислушался к звукам.

Шр-шр-шр. Крх-крх-крх.

Словно шаркали тапки, и при каждом шаге половицы отзывались в ответ. Гриша открыл глаза, посмотрел на соседнюю кровать и понял, что она пуста. Гриша потихоньку встал и вышел из комнаты. Пашки нигде не было. Гриша осторожно заглянул в зал, вышел в кухню, стараясь не скрипеть полами, затем открыл дверь на террасу. И увидел Пашку на пороге. Дверь на улицу открыта, Пашка просто стоял, будто собирается выйти во двор.

– Ты чего тут? – Катька напугала Гришу своим появлением. – Что с тобой?

– Я не знаю, – пожал плечами Гришка. – Никогда такого не было. Он как лунатик.

Они вместе схватили Пашку за руки, растрясли, тот и проснулся.

– А? Что случилось? – он с ужасом заозирался, испугался.

– Тише-тише, – зашикала Катька. – Все хорошо, пошли-пошли. Спать тебя уложим.

Повели в комнату под руки, уложили спать. Гриша уснул только с первым криком петуха.

Утром всем было не по себе. Ребята переглядывались друг с другом, жестами показывая, что нужно все рассказать тете Вере.

– Мам, у нас тут кое-что произошло ночью, – начала Катя и посмотрела на Гришу.

– Что произошло? – тетя Вера хлопотала с оладьями и омлетом у плиты.

– Пашка ходил во сне, – продолжил Гриша. – Чуть на улицу не вышел.

– Едва поймали! – воскликнула Катька. – Ещё б чуть-чуть, и все! Ищи-свищи потом по всей деревне!

– А еще я вчера на речке видел Трясиницу, – сказал Гриша и посмотрел на ребят, которые резко замолчали.

Тетя Вера села за стол, сняв с плеча полотенце и вытирая руки. Выдохнула тяжело, потупила глаза и тревожно взглянула на ребят.

– Началось.

– Что началось? – спросил Паша.

Тетя Вера проигнорировала вопрос и достала из кармана халата ключ.

– Дочь, пойди, открой сундук и принеси тетрадь, которая там лежит прямо сверху под тряпками.

Катька живо подскочила, взяла ключ и помчалась в спальню матери, где стоял старинный кованый сундук с резным узором. Покопалась сверху среди тряпок и нашла тетрадь в потертой кожаной обложке. Катька уже хотела закрыть крышку сундука, но тут заметила ещё один ключ в кармашке, приклеенном к внутренней стенке. Посмотрела на дверь, убедилась, что никого нет, схватила ключ и сунула его в карман шорт.

– Да, – тётя Вера полистала тетрадку, остановилась посередине. – Сейчас полнолуние, и придется лучше закрывать двери и на улицу, и в комнатах, – она посмотрела на Гришу. – Расскажи, что ты видел на речке.

Гриша в красках поведал тётке, как он чуть не утонул, как увидел деву с венком на грязных волосах, как она улыбалась ему, и как исчезла под водой.

– Понятно, – тётя Вера закрыла лицо руками. – Так и знала, что когда-нибудь это все равно случится… – и всхлипнула.

– Что случится? – в один голос воскликнули ребята.

Тётя Вера снова вздохнула, встала из-за стола.

– Уже завтра канун Купала, а у нас конь не валялся, – сменила она тему. – Пойду Журавлевым помогу, праздник у них вечером.

На пороге показался староста Ефим.

– Доброго полудня! – он важно кивнул и строго посмотрел на Веру. – Помощь твоя нужна.

– Уже иду, Ефим Сарович, – Вера схватила сумку и, не глядя на детей, выскочила из дома.

Гриша сидел на своей кровати и смотрел запись с камеры. Тёмный размытый силуэт, который невозможно разглядеть, медленно проплыл в их комнату. Наклонился над Пашей, долго так стоял и словно волосы силуэта развевались на ветру. Хотя Гриша помнил, что сквозняка точно не было. Паша встал, как сомнамбула, и двинулся за призрачным силуэтом. Гриша ощутил, как обливается холодным потом, убирая камеру. И решил никому ничего не говорить. Пока.

Катька вбежала в комнату и помахала ключом у Гриши перед носом.

– Нашла? – Гриша разволновался.

– Пошли! – Катька схватила его за руку и потащила за собой.

– Подожди, я камеру возьму! – Гриша вырвался, вернулся и схватил камеру.

Они пробрались в чужой двор, прячась и постоянно оглядываясь. Катька вставила ключ в замок, провернула и сняла замок с двери. Пройдя через террасу внутрь дома, они сразу наткнулись на преграду. Дверной проем оказался затянут крепкой паутиной. Ребята озадаченно переглянулись. Пашка достал перочинный ножик и разрезал паутину. Гриша, как старший, отодвинул Пашку и вошел первым. Следом заскочили Катя и Паша. Вся комната была покрыта паутиной. Углы, мебель, окна.

– Я не пойму, откуда столько паутины? Да еще и такой липкой, – Катька с недовольством снимала с себя белые мохнатые нити.

– Вопрос в другом, – Гриша брезгливо стряхнул с кроссовок клочки пыли и паутины. – Откуда здесь столько пауков?

Через несколько шагов по комнате, пол под ногами ребят дрогнул и провалился, увлекая за собой вместе с обломками трухлявого дерева. Испуганный крик потонул в грохоте.

Под полом они откашлялись, отряхнулись и осмотрелись. Это не было похоже на обычный подпол или погреб, или подвал. Всюду снова была паутина.

– Что за фигня? – Катька потрясла Гришу за плечо и показала пальцем куда-то в сторону. – Ой, мамочки…

Повсюду среди мусора и пыли лежали большие яйца, они пульсировали, словно дышали. И что-то медленно приближалось из темноты. До ребят дошел жуткий смрадный запах. Скрежет когтей по полу. Потом появились глаза, они горели красным. Потом вылез он. Большой мохнатый паук. Катька чуть не взвизгнула, зажала рот рукой и попятилась. Гриша уже нервно оглядывался в поисках выхода. До дыры рукой подать.

– Давай, я подсажу! – крикнул Гриша, потянув Катьку за руку.

Катя, оказавшись наверху, протянула руку Грише.

– Паш, теперь ты, – кивнул Гриша, и только потом, при помощи сестры, забрался в дыру.

Паук приближался, липкая жидкость капала с его морды, обволакивала хитиновые лапы, которые он уже выставил из отверстия в полу, чтобы выбраться вслед за своей жертвой. Ребята взвизгнули и отодвинулись подальше, не в силах оторвать взгляд от жуткого чудовища. Паук почти вылез, и показал свои жвала. Ими можно убить в два счета.

Гриша оглянулся, не нашел ничего глазами, и потащил на выход Катьку и Пашку. Выбегая сломя голову, Гриша споткнулся о канистру. В ней что-то булькнуло. Гриша посмотрел на Катьку, достал свою коллекционную зажигалку. Катька плеснула бензин в комнату с пауком, Гриша поджег старую тряпку и бросил ее в паука. Все вспыхнуло в один миг. Мохнатое чудовище издало жуткий визг, когда огонь покрыл всю его тушу.

Уже в своем дворе, ребята услышали крики, шум и суету. Выглянули, сделав вид, что впервые видят горящий дом. Встали рядом со всеми, передавали ведра с водой по цепочке.

Гришу кольнуло в груди, он отошел в сторону, увидел множество лиц вокруг себя. Но не живых людей, а мертвых. Прозрачные, но различимые, измученные и уставшие. Те, кто никак не мог перебраться на другую сторону. Они стали исчезать по одному. Словно увидели дорогу к свету. Вдруг Гришу схватили за ворот футболки, рядом оказалась Катька, и тетя Вера смотрела на них грозно, еле сдерживая себя.

– Так, голубчики, – прошипела она сквозь зубы. – Быстро в дом!

Спустя пару минут ребята сидели в кухне, втянули головы в плечи и старались не смотреть на разъяренную тетку.

– Какого черта? Я вас спрашиваю! – она размахивала полотенцем, ходила из угла в угол и стреляла искрами из глаз. – С тобой я потом разберусь! – пригрозила тетка дочери. – Кто мне объяснит, зачем вы это сделали?

– Там был огромный паук и такая же большая кладка, – выпалил Гриша.

Тетя Вера замерла и медленно опустилась на стул. Несколько минут она смотрела в одну точку, не реагируя на вопросы детей. Тетя Вера держала руки на коленях, качалась из стороны в сторону и губы ее беззвучно шевелились. Гриша с Катей переглянулись. Было тревожно за тетку, и непонятно, что ее так шокировало или разозлило. Вдруг тетя Вера вздохнула взахлеб, будто вынырнула из воды. По лицу стекал пот, хотя меньше минуты назад ничего такого и не предвиделось.

– Я очень не хотела этого, я хотела уберечь… Уберечь всех нас, – тетя Вера говорила тихим низким голосом. – Но эта тварь совсем распустилась, пока я избегала колдовства.

– Какая тварь, мам? – голос у Катьки дрожал. – Какое колдовство? Ты же не…

– Я не занималась этим двенадцать лет, – вздохнула тетка. – С тех пор, как… – она взглянула на Гришу, – с тех пор, как произошла трагедия. Погибла моя сестра и один из ее сыновей.

Катька посмотрела на Гришку. Тот сидел, ни жив, ни мертв, ушел в себя.

– Гришенька, ты прости, нам с братом было нелегко принять такое решение, – тетя Вера встала, прошлась по комнате. – Ты должен вспомнить, дорогой мой. Должен вспомнить, что твоего брата Паши давно нет среди живых.

– Нет! – Гриша вскочил, схватился за голову. – Нет, это неправда, вы все врете! Вот же он, – он показывал рукой на пустое место.

– Гриша!

– Нет! Нет! Замолчите! – он бросился в свою комнату, закрылся, упал на кровать и зарыдал.

Катя еще сидела и смотрела на мать. Вроде и обида горела, что мать так долго скрывала семейную тайну. А вроде интерес и любопытство перевешивали все остальное.

– Мам, а что за тварь-то?

Вера взглянула на дочь, как будто только увидела ее. Снова села на стул.

– Ефим колдун. Силы из меня тянет. Его это кладка была. Хотел он на Купалу их выпустить. Капище чернобожье лишь для отвода глаз. Убьет теперь меня, – Вера взяла Катю за руку. – Папашка он твой. Снасильничал когда-то, – всхлипнула она. – Сестра, Марьянка-то, узнала, пошла к нему ругаться. А тот Петьку, мужа Марьянки, оморочил. Так трагедия и случилась. Пришлось Витьке, брату моему, Гришку-то и забрать на воспитание, – не выдержала Вера и заревела белугой, а вместе с ней и Катька.

Но недолго длилось единение матери с дочкой. Снова на пороге стоял Ефим. Вера вся сжалась, но отказать не смела. Так и пошла с поникшей головой.

– За Гришкой смотри, Катюнь, – наказала она, обернувшись.

Катьке ничего не оставалось, как кивнуть, утирая слезы.

Гриша проснулся, когда почувствовал, что замерз. Холодный, пронизывающий ветер гулял по дому. Гриша спустил ноги на пол, посмотрел на соседнюю кровать, и понял, что Паши на ней нет. Сердце отчаянно заколотилось, к горлу подступил тяжелый ком, который ни выплюнуть, ни сглотнуть. На дрожащих ногах, едва ступая, Гриша вышел из комнаты. В темноте перед ним промелькнуло нечто. В конце коридора, в дверном проеме в кухню, падал лунный свет. И в этом свете Гриша увидел очертания Трясиницы. Ему так показалось, уж больно похож был силуэт. Гриша закрыл руками рот, чтобы не закричать и не разбудить тетю и сестру. Однако, существо с костлявыми руками и длинными волосами, которые шевелились, как у медузы Горгоны, не собиралось нападать. Оно манило Гришу за собой. Гриша пытался разглядеть существо, но темнота прятала все черты, размывая образ. Почему-то хотелось пойти на этот зов, не смотря на весь ужас, который овладел телом Гриши целиком. И он сделал шаг вперед, затем еще и еще. Глаза его тяжелели и закрывались сами собой, и как не силился Гриша следить за призрачным видением, его сознание все равно провалилось в черную бездонную яму.

Солнечный свет пробивался сквозь щели в досках сарая. Яркие лучи падали на золотистую солому, освещали мелкие пылинки в воздухе. Двое мальчишек поили котят молоком из блюдца. Гриша стоял рядом, но его будто не было на самом деле. Он пригляделся к детям. Одинаковые шортики и маечки, у одного сандалики синие, у другого серые. Один темненький, другой светленький. Обоим года по три, не больше. Светленький поднял с пола очки и нацепил их на свой маленький нос. У Гриши екнуло в груди, и он схватился за деревянный столб. Мальчишки, играющие в сарае, и есть он с Пашей. Только очень давно.

В сарай влетел мужик. Гриша-подросток его не помнил. Но Гриша-маленький его знал. Мужик не обратил внимания на детей. Схватил канистру, выплеснул вонючую жидкость на сено, бросил спичку, и все занялось огнем. Маленькие Гриша и Паша смотрели на происходящее с ужасом. Они кинулись к двери, вслед за мужиком, но сарай оказался заперт.

– Папа! Папа! – Паша кричал изо всех сил и колотил по дереву маленькими кулачками.

– Папа… – Гриша с удивлением повторил, и через пару секунд он уже знал, что произойдет дальше.

Гриша остолбенел, а перед глазами мелькали картинки, одна хуже другой. Как дети побежали к выходу на задний двор, и он тоже оказался заперт. Как трехлетний Гриша потащил брата к подкопу под сараем, через который кошки прятались в теплый курятник. Как Гриша с ловкостью вылез через ямку и очутился на огороде. Как тянул Пашку, но не смог, потому что на брата упал деревянный столб. Как кричала от горя мать (не та, что воспитала, а другая, настоящая), прижимая к себе мертвого Пашку. Как Пашка лежал весь в крови и саже на покрывале на столе. Как мать проткнула вилами отца и прокляла его мучиться в посмертии. Как хоронили Пашку… Мать сошла с ума от горя и ушла на речку топиться… Больше её никто не видел.

Гриша открыл глаза. Ночная темнота, вокруг покосившиеся кресты и ржавые памятники, кривые деревья и высокие оградки. Луна выглянула из-за облаков и осветила табличку на надгробии. “Красин Павел Андреевич, 06.07.2008-06.07.2011гг”, – прочёл вслух Гриша и упал на колени. Слезы застили глаза, руки сами сгребали твёрдую землю.

Паши давно нет, а он, Гриша, просто псих. Человек, который помешался, свихнулся и бредил наяву. А все вокруг просто потакали, жалели, делали вид, что так и должно быть. Родители не настоящие, молчали с самого детства. Гриша представил, как выглядело со стороны его общение с братом. И ведь даже Катька и тётя Вера подыгрывали ему! Как такое могло быть? И главное, зачем?

Гриша ещё раз взглянул на фотографию брата. Совсем малыш, в голове Гриши он вырос и стал умником, каким не хотел быть сам Гриша.

– Раздвоение личности, – горько хмыкнул Гриша.

И только он отвернулся от креста, чтобы уйти с кладбища, как повеяло сыростью и тухлой рыбой. Перед ним стояла Трясиница. С длинных спутанных волос стекала вода, рубаха превратилась в лохмотья и прилипала к коже, натянутой на кости. Гриша остолбенел, ноги вросли в землю. Трясиница подошла вплотную, открыла морщинистый рот, обнажив чёрные гнилые зубы. Нос Гриши защекотал запах тины и водорослей, и ещё сладковатые нотки летних трав. Трясиница подняла свою костлявую руку и погладила Гришу по голове.

– Тебе придется с этим справиться, – со скрипом прошептала она.

Гриша с усилием сглотнул комок, вставший в горле. Он понял, что давно трясётся от холода, что стоит насквозь промокший под дождём. Но все же кивнул Трясинице. Та повернулась и пошла прочь, но Гриша не выдержал и крикнул ей вслед:

– Ты моя мама?

Трясиница остановилась, повернула голову, и ветер донёс до Гриши слово “прости”.

Гриша очнулся от того, что его трясла за плечи Катька. Испуганная, мокрая от дождя, она стояла посреди могил и смотрела на Гришу. Он смахнул воду с лица, взял ее за руку и пошел домой. Уже в комнате Гриша включил запись с камеры и понял, что на видео нет Паши. Только он, сам Гриша. Над ним склонялась Трясиница. Он сам лунатил и хотел выйти ночью во двор. Гриша уже хотел швырнуть камеру об стену со злости, но заметил странное. После каждого ночного случая с Гришей по дому ходила не Трясиница, не покойная бабушка, а сама тетя Вера. Она подолгу стояла у каждой из комнат. Водила руками, неслышно шептала, и вела себя, как в трансе.

– Ефим увел маму, – заплакала Катька и поведала брату историю, рассказанную матерью.

– Ничего, завтра найдем ее, – Гриша старался подбодрить сестру, но сам не верил в свои слова.

Так и уснули в обнимку под первый крик петуха.

В канун Ивана Купала, сразу после вечерней дойки, жители Луговиц вышли на улицу, нарядившись в традиционные сарафаны и рубахи. Замужние вплетали цветные ленты в косы, а юные невесты собирали венки из полевых трав и распускали волосы. Все направлялись на большую поляну у реки, где было капище.

Леха крутил головой, выискивая кого-то в толпе. Угрюмо вертел в руках букет ромашек, сорванных неподалеку. Гриша, прячась в кустах вместе с Катькой, пихнул сестру локтем в бок.

– Тебя видать ждет, – кивнул он на Леху.

– Иди ты, – шикнула Катя. – Некогда сейчас. Надо мамку спасать.

– Ты думаешь, они посмеют сделать это на глазах у всего села?

Катя зло зыркнула на старосту, который зашел на поляну в окружении своих прихвостней.

– Объявит мамку ведьмой, и вся деревня будет жаждать крови. И даже отец Сергий не спасет, – прошептала Катя.

– Но где они прячут тетю Веру? Мы же все обыскали!

– Значит, она где-то рядом, – Катя вглядывалась в толпу, ища свою мать.

Староста Ефим тем временем подошел к чучелу, которое собирались сжечь, чтобы задобрить духов и прогнать нечистую силу. Прокашлялся и поднял руку, давая понять, что нужна тишина. Разом смолкла музыка и голоса. Жители встали кругом, поближе к старосте.

– Ничего не видно! – разволновалась Катя.

– Пошли, спрячемся за толпой, – дернул ее Гришка.

Потихоньку подобрались к селянам, скрываясь за их спинами так, чтобы видеть Ефима.

– Большая и старая тайна открылась нам, мои уважаемые односельчане, – начал староста. – Спустя столько лет мы, наконец, поймали ведьму, виновную в пропажах наших сыновей и внуков, дочерей и сестер. Виновную в бесчинствах неупокоенных душ, виновную в пожарах и многих смертях. И судить ведьму мы будем по всей строгости! Путем сожжения на костре! Так хотят духи! Так хочет Чернобог! Ибо не приемлет бог подземного царства, чтобы кто-то кроме него распоряжался, кому жить, а кому умереть! Сжечь ведьму!

Волна голосов прокатилась по толпе с криком “Сжечь ведьму! Сжечь!”

Гриша посмотрел на Катю. Растерянность и ярость попеременно отражались на ее лице. У самого Гриши внутри все клокотало, он силился придумать, как остановить этот кошмар. Дергал резинку на руке, в надежде проснуться. В этот момент староста снова поднял ладонь.

– Вы хотите увидеть ведьму?

– Да! Хотим! – кричала и бесновалась толпа.

Староста Ефим махнул рукой, и с чучела сняли холщовый мешок.

– Тетя Вера! – ахнул Гришка.

– Мама! – вскрикнула Катя и бросилась к костру.

Гриша не растерялся и кинулся следом. В чучело была наряжена Вера Игнатова, обездвиженная и привязанная к столбу. Удивленный возглас пробежал по сельчанам, и все отступили на несколько шагов назад, будто ведьма могла до них достать. Вера, измученная и избитая, открыла один глаз. Второй заплыл и выглядел, как большой пузырь. Светлые когда-то волосы были измазаны дегтем, на правом виске проплешина. Староста постарался, чтобы обезобразить женщину.

Вера одним глазом посмотрела на лица сельчан. И не увидела в них ни капли сочувствия или жалости. Это были жестокие лица, ждущие криков и боли, крови и вакханалии. Вера хотела сплюнуть, но сил не хватило, и слюна потекла по подбородку вниз.

– Мама! – снова вскрикнула Катя, но подойти ближе к костру ей не дали.

Схватили за руки и держали, чтобы не вырвалась. Также поймали и Гришу, попутно всадив ему кулаком в живот.

– Сжечь ведьму! – староста Ефим презрительно ухмылялся, поправляя усы.

– Сжечь! – вторила толпа.

Отец Сергий выбежал на середину поляны и взмолился.

– Люди! Опомнитесь! Что же вы делаете?! – он протягивал руки и метался от одного к другому.

Два мужика бросили к столбу с Верой два горящих факела. Пламя занялось быстро. Отец Сергий, пытаясь помешать огню, бросился на мужиков. Но его толкнули, и он упал прямо в костер. Ряса горела, батюшка кидался из стороны в сторону, пока не упал на землю. В глазах застыли слезы и сгорающая Вера. Она не произнесла ни звука, молча приняв свою участь. Люди тоже смолкли, но ни один не попытался помочь хотя бы батюшке. Только Катя и Гриша вопили и извивались в чужих цепких руках.

– Привязать их к дереву! – приказал староста. – После праздника решим, что с ними делать.

Гриша толкался, брыкался, пытался вырваться, но нарвался лишь на тумаки и жгучую боль в животе. Удар по затылку, и все краски вокруг померкли. Последнее, что услышал Гриша, мерзкие голоса мужиков, держащих Катю.

– Давай, аккуратно, пока староста не видит.

– Не ссы, девка все равно в отключке. Снимай шорты с нее. Все равно ей не жить, зря что ли целкой помирать будет.

Гриша не знал, сколько был в беспамятстве. Веревки резали руки, впивались в кожу, глаза слезились, из носа капало. Катю привязали к соседнему дереву. Она не двигалась, голова опущена, по ногам текла кровь. Гриша попробовал пошевелить рукой – слишком туго. Он посмотрел на поляну, где продолжал гореть костер. Праздник был в самом разгаре. На костях и прахе водили хоровод, на чужой смерти отплясывали дикие танцы. Грише показалось, что среди этого безумия происходит настоящая оргия. Люди вели себя странно, двигались неестественно, хаотично. То и дело мелькали голые ноги, бедра, задницы. Гриша зажмурился, начал считать до ста, надеясь, что наваждение пройдёт. Что этот кошмарный сон закончится и Гриша проснётся.

Песня лилась живо, как самогон и медовуха, которые разливали сельчане по кружкам. Вот уже пьяные парочки, держась за руки, ловко перепрыгивали через костёр, на котором недавно сгорел человек. Внезапно руки и ноги Гриши стали свободны, из-за спины выглянул Леха.

– Ты как? Я сейчас, – он заглянул Грише в глаза, кивнул и бросился к Катьке. Она все ещё была без сознания.

– Что они с ней сделали? – Леха чуть не плакал, обнимая девчонку и беря её на руки.

– Лех, ты спрячь Катю, и останься с ней, а я должен кое-что сделать, – прошептал Гриша.

Леха снова кивнул и ушёл в темноту с Катькой на руках. Гриша ещё раз посмотрел на безумие, которое творилось на поляне. Он знал только один способ покончить со всем одним махом. И направился к реке, прячась за деревьями и кустами.

Гриша недолго стоял на берегу. Смотрел на зеркальную гладь воды, и видел свое отражение в свете полной луны. Гриша медленно вошёл в воду, и с каждым шагом погружался все глубже. Он больше не чувствовал холода и боли. Он больше ничего не чувствовал, кроме ярости и гнева. С головой оказавшись в воде, пуская пузыри, Гриша не закрывал глаза. Он смотрел сквозь мутную толщу и видел только свою смерть. Глаза уже закрывались, лёгкие жгло от нехватки воздуха. Сознание постепенно угасало, хотелось спать… Вокруг закрутился ил, забурлила вода, кто-то схватил Гришу за руки и потянул за собой наверх, на воздух.

Спустя пару минут Гриша откашливал воду, лёжа на песке. Внутренности скручивало, вместе с речной водой выходила желчь.

– Ты почти умер, – прозвучал хриплый шёпот.

Гриша поднял голову и увидел рядом с собой Трясиницу.

– Почему ты не дала мне умереть?!

На несколько мгновений Трясиница стала похожа на маму, ту самую маму из забытого прошлого.

– Сынок, я не могу потерять ещё и тебя. Тебе нужно жить за всех нас, – ответила она. – А теперь послушай меня внимательно. Я помогу тебе. Благо ночь позволяет загнать тварей чернобожьих обратно под землю. Иди под старый висячий мост, там увидишь цветок, который горит ярче полуденного солнца. Это папоротник. Сорви его, и спрячь за пазуху. Иди на поляну, найдёшь там канистры с бензином. Очерти бесов луг вокруг и подожги. Иди! Не теряй времени! У тебя три минуты до полуночи, чтобы найти цветок!

Вокруг костра, прямо на костях, плясали бесы, а не люди. Кривые ноги с копытами поднимали пепельную пыль, изогнутые рога цеплялись друг за друга, волосатые хвосты переплетались между собой. Одни мужики хватали юных девочек и тащили их в сарай, женщины постарше были раздеты и готовы к соитию. И все это под энергичную музыку, воспевающую темные силы. Гриша сжал кулаки, сморщился, сплюнул, схватил канистру и стал создавать круг. Только тогда до него дошло, почему мать сказала про бесов луг. Обходя поляну, чтоб никто не заметил, Гриша вдруг увидел старосту. Тот сидел на широком стуле, похожем на трон, на голове его красовались большие закрученные рога, морда старосты была жуткой и красной, словно он искупался в крови. Но Гришу больше испугали глаза старосты. Они горели желтым, будто в глазницы поместили настоящий огонь.

Гриша бросил спичку, и огонь в один миг побежал по обозначенному бензином кругу. Бесы заверещали, как свиньи во время забоя. Они метались в пределах поляны, в горящем круге. Кидали в Гришу посуду, камни, и все, что под руку подворачивалось. Визг стоял такой, что Гриша от ужаса закрыл уши руками и зажмурился, спрятавшись за деревом.

– Сынок, идем! – услышал он голос матери. – Остался последний шаг.

Гриша посмотрел на Трясиницу. Она протянула ему руку.

– Считается, что на Ивана Купала собирается на земле вся нечисть, ведьмы, упыри и прочее зло. И что костер отгоняет их всех прочь от людей. Обожженные огнем считались защищенными. Но бесам костер нипочем. Только живое пламя, только круг и папоротник, – сказала мать. – Теперь брось папоротник в круг.

Гриша послушно вытащил цветок из-за пазухи, замахнулся и кинул его прямо в беснующихся людей.

– Но ты ведь тоже считаешься нечистью? – Гриша повернулся к Трясинице.

– Ты справишься и без меня, сын, – она на мгновенье обрела внешность живой матери. – Только запомни! Нужно следить за равновесием в мире. Понимаешь?

Гриша кивнул, с трудом сдерживая слезы. Он понимал, что еще чуть-чуть, и он больше не увидит мать.

– А как же моя болезнь? Шизофрения, Пашка… – спохватился он.

– Ты больше не болен, – мать погладила его по щеке. – Равновесие, помнишь? – и Трясиница шагнула в огненный круг.

Трясиница сохла на глазах. Вода испарялась от жара. Но это не мешало ей драться с обезумевшими. Они кидались на нее, срывали кожу с ее рук, тянули за волосы. А Трясиница впивалась когтями в их глотки и рвала, рвала на части. Гриша уже не считал, сколько осталось в живых, сколько тел занялось огнем. Гриша лишь утирал лицо рукой и не мог сдвинуться с места. Вот упала и Трясиница. Иссохшая, как старое дерево, тут же загорелась. И Гриша упал на колени. В голове стояли визги и крики, а в носу поселился запах жареного мяса. Все стихло с первым криком петуха. Вся поляна была усеяна обугленными головешками, в которых трудно было угадать человеческие останки.

Гриша пришел в себя, когда его взяли за плечо. Рядом стояли Катька и Леха.

На капище остался только один идол, не тронутый ночным пожарищем. Деревянный Велес принял преподнесенную жертву, дабы защитить село от нечистой силы на целый год вперед. От Чернобога же не осталось и следа.

Голову Велеса украшала плетеная повязка с хитрым орнаментом. От повязки по кругу развевались яркие атласные ленты всех цветов. Глаза его были зоркими и мудрыми, словно и не дерево это вовсе. Теперь идол стоял на берегу реки, у старого висячего моста. Там, где на Ивана Купалу Гриша сорвал цветок папоротника. Так решил Гриша, когда взял на себя бремя оберегать эту деревню. Впереди целый год, чтобы все сделать правильно. Чтобы праздник Ивана Купалы больше никогда не превратился в кровавую баню. Чтобы больше никто не пропал и не утонул. Чтобы покойники спали спокойно. Злить богов себе дороже.