Право терять

Высокий мужчина в военной форме внимательно осматривал зал, будто проверяя пути к отступлению. Панорамные окна пронизывались лучами солнца, подсвечивая контуры объектов. Офицер держался в глубине зала, возле массивного фонтана. Борт напоминал ему бруствер. Он прятал свой силуэт за тенью колонны, в то время как тени других людей ярко падали на плитку. В этот момент он ощутил взгляд. Холодок пробежал по затылку.

– Евгений Николаевич! – послышался громкий женский возглас. Он невольно вжался в колонну и резко повернул голову в направлении звука. У стойки администрации стояли посетители. Одна из сотрудниц, привлекая его внимание, махала рукой. Евгений понял, что его позиция раскрыта. Оттолкнулся спиной от колонны, одёрнул китель с наградами, поправил фуражку и быстрым шагом пересёк пространство зала. Молодая девушка опустила руку и смотрела то в монитор, то на него. Он сжал зубы, скулы напряглись на его лице.

– Евгений Николаевич, – повторила она. На бейджике было указано «Сотрудник НИИ Памяти, Светлана Василькова», – Вас нет в базе. Нужна ваша анкета. Вот бланки.

– Писать от руки? – преодолевая мышечное напряжение, спросил он.

– Терминалы на техобслуживании, – ответила Светлана, аккуратно выбирая цветные листочки и сверяясь с необходимым набором по монитору.

Евгений внимательно смотрел за её движениями. Краем глаза он заметил человека, вошедшего в зал, растерянно озираясь. Через мгновение человек скрылся за фонтаном.

– Давайте ваши бланки, – сказал Евгений в нетерпении.

Он опёрся левой ладонью на стойку, маскируя лёгкий тремор.

– Я бы хотел побыстрее с этим разобраться.

– У нас все процедуры по регламенту, таков порядок, – заученно-вежливым тоном ответила Светлана, протягивая пачку бледно-разноцветных листов установленной формы.

Евгений дождался, когда листы окажутся на поверхности стойки, и переставил руку на них.

– А чем писать? – опомнился он, не успев оторвать руку от пачки бумаги.

Светлана не глядя протянула стакан с писчими принадлежностями. Он взял одну и, подхватив стопку листов, вернулся к своему укрытию, сев за стол спиной к колонне так, чтобы за ним не оставалось открытого пространства.

Золотая надпись на ручке гласила: «НИИ Памяти – Управляй жизнью». Он горько усмехнулся. Это управление было давно им утрачено. В попытке забыться он довёл себя перегрузками и бессонными ночами до глубокого изнеможения. Дни стали серыми. Физическая нагрузка и штабные задачи уже не помогали отвлечься. Каждое утро было пропитано тревогой и отчаянием, а тишина ночи наваливалась на него, затягивала с неведомой силой. И хотя он спал, он слышал своё дыхание во сне, но он не чувствовал себя выспавшимся уже два года. Лишь детская травма не позволяла провалиться ещё глубже и начать глушить боль алкоголем.

***

Вопросы анкеты о симптомах и их частоте оживили для него картины прошлого. Ручка начала выскальзывать из его пальцев. Он сжал её крепче и надавил сильнее, оставляя глубокие отпечатки на нижних листах. Иногда линия обрывалась, спотыкаясь о пятно, оставленное потеющей рукой. Приходилось возвращаться и повторять штрих.

Евгений был погружён в процесс, когда ощутил рядом чьё-то присутствие. Тень коснулась его поля зрения. Он обернулся.

Рядом с ним стоял молодой человек лет тридцати пяти. Тот самый, который вошёл в зал, пока он говорил со Светланой. Высокий, потерянный, истощённый. Лицо его было напряжено, глаза что-то искали в пространстве, остановились на офицере.

– Вам что-то от меня нужно? ­– спросил Евгений.

Пустой взгляд человека переместился на руки Евгения. Офицер невольно прикрыл рукой заполненные строчки, хмуро глядя на странного парня.

– Простите… Я потерялся. Вы не знаете, где я оставил свою сумку? – ответил бледным голосом тот.

– Какую сумку? – недоумённо уточнил офицер.

– Я не помню. Вроде бы чёрную.

Евгений напрягся. Он точно помнил, что парень зашёл без сумки. Его это всё начинало раздражать.

– Я не могу вам помочь. Попробуйте спросить у администратора, – сухо ответил он.

– У администратора? – взгляд парня выдавал искреннее непонимание.

– Пойдёмте, я вас провожу, – отрезал офицер, поняв, что объяснение может затянуться.

В глазах человека появилась мелькнула надежда. Офицер взял свои бланки и встал.

– Пройдёмте, – настойчиво повторил он, заметив замешательство спутника.

***

– Светлана, тут молодой человек говорит, что потерял свою чёрную сумку, – офицер подтолкнул парня к стойке. – Отвлекает, – добавил он.

Светлана подняла голову, её глаза на мгновение расширились, и она быстро нажала на кнопку рядом с клавиатурой.

– Простите, Евгений Николаевич, что помешали, – сказала она. Рядом быстро оказались двое крепких мужчин. Евгений отстранился от парня, как если бы того конвоировали.

– Не волнуйтесь, Степан Леонидович, мы сейчас поможем вам найти вашу сумку, – сказала она, обращаясь к молодому человеку. – Наши сотрудники вас проводят.

– Большое вам спасибо, – с облегчением сказал Степан, повернувшись лицом к офицеру. Тот сдержанно кивнул и проводил его взглядом.

Когда группа немного отдалилась, Евгений поинтересовался:

– Что это с ним?

– Я не могу вам ответить, что именно происходит с данным человеком, – отвлекаясь на бумаги, ответила Светлана. – Но такие ситуации иногда бывают. Есть брошюра. Там всё написано, как и на информационной странице. Есть риски, – закончила она, переводя на него взгляд.

– И часто такое происходит?

– Извините, я не смогу ответить подробнее. Всё в брошюре.

– Пугающе, конечно. Зачем вы мне это рассказываете?

– Политика руководства. Гуманность и осведомлённость клиента. И полное право на отказ от мнемэктомии в любой момент времени до начала.

– Хорошо, – чуть медленнее обычного произнёс офицер, понимая, что дело, которое он хотел сделать быстро, затягивается. – Покажите вашу брошюру.

Светлана наклонилась к вертикальному блоку с брошюрами и вытащила оттуда одну, толщиной в сантиметр.

– Вот! – уверенно сказала она, вложив закладку на нужной странице. – Последняя редакция, – она протянула ему фолиант.

– Ну и формат! – произнёс Евгений. Брошюра перегибалась под собственным весом, её было неудобно держать в одной руке. Пришлось взять двумя, перехватив анкеты. – Чего ж тут столько понаписано?

– А вы полистайте, – улыбнулась Светлана, заметив эквилибристику Евгения с бумагами, и ушла обратно в бюрократическую работу. – Потом можете его вернуть или оставить в зале, – добавила она устало, уже не отрывая взгляда от монитора.

***

Евгений вернулся к колонне, но там уже кто-то сидел. Он выбрал запасное укрытие – за стенкой зелёных насаждений, с маленьким столиком и двумя стульями. Сев спиной к стене, он подвинул к себе другой стул и сложил на него бумаги, а брошюру положил перед собой. Открыл и стал листать, придерживая страницы, чтобы разглядеть изображения и текст.

Брошюра оказалась неожиданно увлекательной. Евгений обратил внимание на комиксы о становлении практик корректировки памяти, научных открытиях о мозге и мнемэктомии. «Зачем они сделали комиксы? – подумал он. – Тема же серьёзная». Но в ответ он видел смешных человечков в роли электромагнитных воздействий, стреляющих по червячкам синапсов, пожирающих энергию истощённых соседних клеток. Тотальная война против грозного врага предполагала сделать его смешным, а метод – понятным и простым. Но упрощение стало разбиваться, когда Евгений дошёл до закладки, где были отмечены номера случаев осложнений, похожие на сводку боевых потерь. Список разделялся по симптомам от головокружения и лёгкой амнезии до глубокой депрессии и органических поражений мозга. Всего 0,75% от всех мнемэктомий. В причинах была обозначена работа над ошибками: недостаточная диагностика, органические отклонения в развитии мозга, врождённые патологии. Сухая, твёрдая, научная статья с разбором всех побочных эффектов, их особенностей, предшествующего анамнеза, с выводами о высоких рисках для тех или иных категорий людей.

Прикинув в уме, Евгений понял, что из ста тысяч около восьмисот столкнулись с побочными эффектами, и около пятидесяти остались невольными добровольцами на полном обеспечении НИИ. Что же они обрели взамен? Он поднял глаза, и стал внимательно смотреть на людей в зале. Многие сидели в одиночестве, заполняя анкеты, ожидали, когда их вызовут, бесцельно бродили, что-то обдумывая. Обычные люди. Почему же им нужно править свою память? Он вернулся к брошюре.

Теория строилась на открытиях доктора Ивановой Г.С., которая ещё 15 лет назад, исследуя модули нейроинтерфейсов и их взаимодействие с головным мозгом, обнаружила потенциал для обратной связи, в то время как нейроинтерфейсы поддерживали только одностороннюю связь.

К нему подошла сотрудница с планшетом на бедре и поставила на стол бутылку с водой. Евгений оторвался от брошюры и удивлённо посмотрел на неё. Планшет напомнил ему полевой коммуникатор, которым снабжали оперативников и военных.

– Это вам, – сказала сотрудница с именем «Людмила» на бейджике.

– Скажите, Людмила, а с чем связана такая забота о клиентах?

– Это не забота, а борьба с рисками. Система указала, что вы уже давно в зале. А следить за водным балансом крайне важно. Буфет к вашим услугам, – она улыбнулась и с поклоном показала в сторону вывески. На Евгения повеяло душным воздухом столовой.

– Принято, – ответил он, и Людмила ушла, проверяя планшет с распоряжениями.

Бутылка была стеклянной, с одноразовой крышкой. Пить действительно хотелось. «Стало быть, они разливают воду сами», – подумал он. Многоразовые бутылки. Он проверил воду на просвет, попробовал. Вода как вода.

Следующий час его никто не отвлекал, хотя людей стало больше, а воздуха будто бы меньше. Евгений дочитал брошюру, дописал анкету и допил воду.

– Вот брошюра, – сообщил он Светлане. – Вот анкета. Заполнил, что смог.

Светлана закинула анкету в сканер с автоподачей, забрала брошюру и протянула стакан с ручками. Офицер поставил ручку в стакан и стал ждать дальнейших указаний. Его ноги стали вдруг ватными от внезапно накатившей слабости.

– Анализ анкеты займёт 10 минут. Потом вас пригласят на медкомиссию, – сказала Светлана после того, как сканер остановился.

– Медкомиссия? Как в армии? – попытался улыбнуться Евгений. Светлана подняла на него хмурый взгляд, оторвавшись от мониторов.

– Вы же читали брошюру. У нас тут своя война. Война за здоровье.

– И что же мне ещё предстоит? – немного сконфуженно уточнил он. Светлана взглянула на него внимательнее – лицо офицера показалось ей неестественно серым.

– Обследования и консультации, – сказала она, пристально глядя ему в глаза.

– Я просто хочу побыстрее избавиться… от этих воспоминаний, – устало ответил Евгений, пытаясь пальцами чуть ослабить давление воротника.

– Тогда следуйте протоколу, – завершила она.

***

Воздух резко потяжелел. Евгений почувствовал, что грудная клетка сжимается как тугой резиной, с каждым вздохом всё сильнее. Звон в ушах вытеснил все внешние звуки. Он увидел, как Светлана вскочила с места. Её слова доносились до сознания офицера, как сквозь густой туман монотонного писка дросселей. Попытка опереться на стойку провалилась — пальцы скользнули по поверхности. Ноги подкосились, и он рухнул набок, издав хриплый звук, похожий на стон удушья.

Сотрудники появились мгновенно. Те же двое мужчин подхватили его под руки. Но Евгений уже ничего этого не замечал. Ему казалось, что его несут по заросшему пустырю, сквозь дым. Трава больно хлещет в лицо...

Его усадили на диван. Тело предательски дрожало и не слушалось. Кто-то накинул ему на плечи плед, но холод шёл изнутри. Один из санитаров приложил пальцы к его запястью.

— 150. Тахикардия, — проговорил он Светлане, как будто диктуя показания прибора. Светлана подошла со стаканом воды и поставила его рядом с офицером.

В этот момент подоспел врач. Молодой и уверенный. Он сел рядом с офицером и крепко сжал его руку.

– Вы знаете, что с вами? – спокойно спросил он.

– Вытащи… меня… отсюда! – задыхаясь между слогов, прохрипел офицер, и в этот момент его вывернуло. Пикнул негромкий сигнал, и в поле зрения, мелко жужжа, появился робот-уборщик.

Врач подождал, пока спазм отпустит Евгения, а робот завершит работу, и заговорил снова.

– Евгений. Слушайте меня. Сейчас вам станет легче. Вы в безопасности, – его голос был ровным, глубоким, поддерживающим. Евгений почувствовал, как опирается на этот голос в нахлынувшей темноте, заново нащупывая реальность.

– Давайте попробуем подышать вместе? Вдох на раз-два, выдох на раз-два-три-четыре, – доктор принялся громко дышать, разбивая вдохи и выдохи по счёту. Евгений попытался, но дыхание сбивалось.

– Не… не получается…

– Это не опасно. Это просто очень сильный страх. Вам ничего не угрожает. Где вы сейчас? – уточнил доктор.

– Заброшенный склад. Я ранен… Вытащи меня отсюда! – доктор, услышав это, пересел так, чтобы офицер видел его лицо.

– Ты меня видишь? – твёрдо спросил он. Офицер нашарил взглядом его глаза.

– Да! – ответил Евгений, ещё скорее схватывая воздух, чем просто дыша.

– Ты в безопасности. Угрозы нет. Сердце колотится, чтобы бежать, дыхание учащается, чтобы получить больше кислорода. Но угрозы нет! Ты в безопасности!

Офицер окинул взглядом зал, постепенно возвращаясь в сознание. Но всё ещё не мог восстановить контроль.

– Я знаю! ... но не могу остановиться…

– Оглянись вокруг. Назови пять вещей, которые видишь. Не обязательно вслух, – размеренно и чётко произнёс доктор, чтобы точно быть услышанным.

– Стол… стакан… диван… плитка… халат…

– Отлично. Теперь четыре вещи, к которым можно прикоснуться. И прикоснись.

– Рука… Нога… Диван… Стакан, – сказал Евгений, медленно касаясь каждого предмета.

– Прекрасно. Три звука, которые ты слышишь.

– Вода в фонтане, звон в ушах, шаги по залу.

– У тебя всё получается. Чувствуешь, как дыхание замедляется?

– Да, чуть-чуть.

– Теперь две вещи, которые ощущаешь.

– Слабость и дрожь.

– И ещё одну вещь, которую можешь попробовать.

– Вода, – сказал офицер и протянул руку к стакану. Рука уже не тряслась. Но он как будто боялся его взять. Доктор подал ему стакан.

– Вот. Молодец. Запомнил?

– Не уверен. Но я впервые так быстро пришёл в себя.

– Метод 5-4-3-2-1 хорошо работает. Часто это с вами происходит?

– Да.

– С этим трудно жить. Но вы человек дисциплины. Наше вмешательство было минимальным. Вы сможете практиковать это сами, – сказал доктор. – Но разве об этом не рассказывали на реабилитации?

– Я там не был. Думал, справлюсь сам.

– Ясно. Лекарства принимаете?

– Стараюсь без них. От них, конечно, легче становится. На время. Перестаёшь себя удерживать, и с новой силой происходят срывы.

– Не торопитесь. Главное – ощущайте себя здесь. Там, где находитесь, – отметил доктор веско. – Уборная там, за углом, – закончил он и покинул офицера. Санитары ушли следом.

Евгений сидел без движения ещё некоторое время, а после стал разминать лицо руками, как бы стараясь проснуться и прийти в себя. Ощутил холодную липкую слизь на подбородке. «Точно, меня же вырвало ещё в начале, – сухо подумал он. – Уборная за углом».

***

Он встал напротив зеркала и вгляделся в своё лицо, в покрасневшие глаза. Яркое освещение контрастно вырвало из полумрака мелкие шрамы. «Но ведь живу я со своими шрамами уже два года? Чего не справляюсь-то?» Мысли ускорились, посыпались одна за другой: «Может, и стоило пойти на пластическую операцию по программе?», «Я что, баба, что ли, пластической заниматься?», «А может, мне просто страшно? Может, реабилитация меня пугает больше, чем явный враг? Или я просто не верю, что что-то можно исправить?»

Евгений встряхнул головой и снова взглянул себе в глаза. Только пара лопнувших сосудов напоминала о недавнем происшествии. Организм опять пошёл вразнос, но его удалось остановить довольно быстро. Быстрее, чем обычно.

Он умылся, вытер лицо одноразовым полотенцем. И хотя он выпил много воды сегодня, пить хотелось снова. Пот остыл, и рубашка под кителем неприятно липла к спине. Офицер одёрнул китель, внимательно посмотрел на форму. «По уставу». И вышел.

***

– Как вы себя чувствуете? – с ноткой участливости спросила Светлана, подвигая в его сторону вазочку с освежающими конфетами.

– Уже лучше, – сказал офицер, слегка улыбнувшись, взял горсть и спрятал во внутренний карман.

– Не будем томить вас ожиданием, Евгений Николаевич, – сказала Светлана, как бы вспомнив о деловом тоне. – Вам на второй этаж. Коридор 24. Живая очередь.

– Да, действительно. Не буду вас больше отвлекать, – он вежливо кивнул и направился к подъёму.

На второй этаж вели лестница и лифт. Евгений выбрал лестницу. С некоторых пор он опасался закрытых помещений и никогда не любил ждать. Четыре лестничных марша он преодолел, перешагивая по две ступени. Сердце забилось чуть сильнее, но быстро восстановилось. «Работает ведь, нормально», – подумал он и огляделся.

Коридор 24 был слева от входа на этаж, после лифта, и Евгений прикинул, что лифт не сэкономил бы ему времени. Кроме того, изучить пути отступления всегда полезно. На глаза ему попался план эвакуации, он остановился и пригляделся. Расположенные крестом коридоры этажа, технические комнаты, большие помещения. Там, где был коридор 24, он насчитал 20 кабинетов. «Неужели мне нужно будет пройти их все?»

Двери в коридоры «Чистые помещения», «Лаборатория», «Нейрохирургическое отделение» проходили через воздушные шлюзы. Это уже было больше похоже на высокотехнологичную больницу. Нужный ему коридор отличался от остальных – вход в него был простым и прозрачным, двери автоматически открылись перед Евгением. Белые диванчики создавали ощущение стерильности. Возле первого кабинета людей не было. Очередь начиналась где-то в глубине коридора. Евгений ощутил какой-то азарт в желании догнать хвост колонны.

Он подошёл к первой двери – и не успел постучаться, как дверь отъехала в сторону. Сотрудник НИИ в гражданской одежде, без халата, сидел за монитором и что-то проверял.

– Евгений Николаевич, здравствуйте, – оторвавшись от монитора, сказал он. – Я проверил учётную запись на соответствие электронных данных и анкеты. Соответствие полное, почерк стабильный, нажим ровный, – офицер приподнял брови от удивления. – Не удивляйтесь, у нас принята почерковедческая экспертиза.

Евгений продолжал молча смотреть на сотрудника.

– Это ваша страховка от повреждения моторных центров. Кроме того, почерк мы сможем проверить и без вашего повторного посещения.

– Понятно. Это как анализы, получается, – выдавил Евгений.

– Да, вы схватываете на лету. Это один из наших анализов. У меня всё. Я отметил вопросы, которые вам зададут в следующем кабинете. У вас вопросы есть?

– Вопросов нет.

– Можете идти дальше, – ответил сотрудник и уткнулся обратно в монитор.

«Это было быстро», – подумал про себя Евгений.

В следующем кабинете было три человека, уже в белых халатах. Они обсуждали какой-то вопрос по диагностике, когда Евгений зашёл, но сразу переключились на него. Обследование было уже более предметным и инструментальным. Проверили кровь, нервы, зрительные реакции, сделали снимок импульсов и задали несколько вопросов по текущему самочувствию и динамике.

Ещё через пару кабинетов Евгений догнал хвост очереди, и оказалось, что все остальные двери вели не в следующие кабинеты, а в любой последний.

***

К тому моменту, как Евгений догнал очередь, в ней оставалось три человека.

– Кто последний? – спросил он. Человек, сидящий ближе к Евгению, поднял руку. – Как здесь всё, быстро?

– Мы в разное время подошли, – сказал другой. – Ждём, когда специалисты освободятся. Вспоминаем на прощание то, что ещё можем вспоминать. Забавно, да? Я уже не первый раз прохожу процедуру, и каждый раз удивительно. Когда тебе рассказывают о том, что ты раньше помнил – воспринимается, как что-то совершенно чужое. Как будто скучную книгу читаешь.

– Надеюсь, это действительно будет так легко, – сказал третий. – Меня Сергей зовут, – добавил он после паузы. – Я за Вячеславом пойду.

– Вячеслав – это я, – сказал второй.

– Я Евгений.

– Какие вы интересные люди, – сказал человек возле Евгения. – Зачем знакомиться, если вы потом всё это забудете? – он усмехнулся. – Ко мне можно на ты. Без имён.

– Тогда будешь «Эдуард», – заявил Сергей, обращаясь к нему. ­– Такое имя тебя не обидит? – «Эдуард» помотал головой. – Действительно, мы все пришли сюда за своим опытом.

– Вернее сказать, за его удалением, – поправил Вячеслав. – Или распрямлением.

Евгений чувствовал себя слегка неуютно, будто такой развёрнутый разговор был слегка излишним. Вячеслав показался ему осведомлённым, но слегка нервным, Сергей – погружённым в себя, а «Эдуард» явно работал или с гостайной, или с корпоративными секретами, и собирался выезжать заграницу. Об этом Евгений знал, ведь многие его сослуживцы проходили подобные процедуры. И все – удачно, не потеряв функциональности.

– Я в этом всём новичок. Буду рад вас послушать, – обозначил Евгений.

– Да чего тут слушать! – сказал Вячеслав. – Чик – и как огурчик!

– Легко вы про сознание шутите, – парировал Сергей. – Передо мной в экстренном порядке провели одного. Даже заведующая пришла.

– Я уже давно тут, больше двух лет, – продолжил Вячеслав. – Мы, клиенты, пока ещё ценные научные объекты. Не сказать, что на нас ставят опыты, но мы в программе наблюдений.

– А вы много знаете для простого клиента, – с удивлением сказал Эдуард. – Хотя это и общедоступная информация, но всё же.

– Я научный сотрудник, занимаюсь свободными разработками в области математики. Эти операции помогают меньше уставать. Сами знаете, в науке сейчас непростые времена. От каждого требуют, как от искусственного интеллекта, хотя вторым даже и не пахнет. И мой опыт говорит о приросте когнитивной лёгкости до 25% после каждой процедуры.

– Простите, не в курсе. Что такое «когнитивная лёгкость»? – уточнил Евгений.

– Постараюсь объяснить по-простому. Самое короткое объяснение – мне становится легче думать. Но легче – сложнее, это относительно, согласитесь. Когнитивная лёгкость сейчас – это способность мозга воспринимать и обрабатывать поток информации естественно, без усилий. Там происходит каскад импульсов. И если этот каскад застревает на доли секунды в некоторых отделах – импульс физически задерживается. Мыслить становится сложнее. Ну а если общая масса импульсов проходит быстрее – значит, мышление не застревает. Это и есть когнитивная лёгкость, – резюмировал Вячеслав.

– Что-то я из вашего рассказа даже понял, – задумчиво ответил Евгений.

Сергей и Эдуард заинтересованно смотрели, но не вступали в диалог.

– А у меня другая проблема, – сказал вдруг Евгений, – я теряю над собой контроль, хотя прекрасно помню события, которые это вызывают. И надеюсь, что их удаление поможет мне хоть как-то нормально жить. Потому что это длится уже два года, и я просто устал от этого всего.

– Два года? – удивился Сергей. – Большой срок. Боюсь, что вас ещё не внесли тогда, до этих событий, в упрощённые протоколы. А значит… – он многозначительно замолчал.

– А значит, у вас сформировались побочные связи на физиологическом уровне, – вдруг сказал Эдуард. – Надо понимать, что вы участвовали в боевых действиях. И, скорее всего, у вас посттравматическое расстройство. Такая его затянутость сильно истощает нервную систему. Как вы не спились к текущему моменту?

– Есть причины. С детства испытываю отвращение к алкоголю.

– А зря. Ну или не зря. Наука говорит, что алкоголь, конечно, вреден, но он убивает связи в мозгу. В том числе и слабые. И освобождает эти импульсы. Легче думать становится.

– Да, – подхватил Вячеслав, – такой эффект наблюдается, но риски значительны, а результат – нестабилен. Так можно сжечь и важные связи. Не принимайте близко к сердцу такие советы. Хотя я тоже где-то читал, что перегрузка петель была открыта не без помощи алкоголя, при обследовании зависимых от алкоголя пользователей нейроинтерфейсов или что-то в этом роде.

– Вот это наука! Наша, русская идея! – сказал Эдуард, в порыве внезапного пафоса сжимая поднятый кулак и потрясая им на уровне своей головы.

– Удивительный вы человек, – заметил Вячеслав, обращаясь к Эдуарду, – все государственные тайны раскрыли.

– Невозможно! – парировал тот. – Все государственные тайны у меня надёжно стёрты. А оставшийся мусор – популизм и лозунги. Вы вот свои мозги пропекаете, как оно вам? Нравится? – Вячеслав кивнул. – А я свои мозги закачиваю новыми воспоминаниями вместо секретных и тесты решаю на незнание. Работа такая.

Все трое с недоверием посмотрели на Эдуарда, а тот принял закрытую позу, сложив руки на груди.

– Чего вы так смотрите? – начал было защищаться он. – Я и сейчас не знаю никаких секретов. Даже триггер не знаю, который активирует секретность. Я, можно сказать, инструмент.

– Я, кажется, смотрел такой старый фильм, – отметил Сергей. – Там люди на работу ходили и забывали, что было на работе, а потом жили в своих семьях совершенно другими личностями.

– Ну, не настолько. Я помню себя на работе и личность у меня не меняется. Да чего я оправдываюсь! – удивился Эдуард. – Вы то сами, Сергей, чьих будете?

***

Дверь кабинета 24-7 открылась. Повисла пауза. Вышла женщина и направилась в сторону лифта.

– Моя очередь, – сказал Вячеслав и поднялся с места, захватив с собой папку с бумагами. – Всем удачной мнемэктомии! – пожелал он и скрылся за дверью.

– Ну вот, я следующий, – заметил Сергей. – Вот теперь что-то стало волнительно.

– А вы в первый раз?

– Да. А отвечая на ваш вопрос, скажу, что я предприниматель.

– Удивительно, что предпринимателю нужно стирать память.

– Работе мешают некоторые личные воспоминания. Лучше без них. Ни к чему они.

– А что за воспоминания такие?

– Да так. Неприятные события из жизни, которые морально мешают мне продолжать… некоторые направления.

– Расплывчато, но да ладно. Имеете право.

– Пожалуй.

– Эдуард, а какие триггеры вообще бывают? Вот вы сказали, что мы всё равно забудем эту беседу, а с чего вы это вообще решили? – перевёл тему Евгений.

– Хороший вопрос. Но это может быть что угодно. Запах, цвет, звук, мерцание лампы. Всё, что влияет на восприятие. Любой яркий шум параметров, записанных в ощущениях организма. Раньше это сильные триггеры были, как по щелчку выключали. А сейчас, вот даже в этом коридоре, вы обратили внимание? В двери тут и не постучишь особо. Нет необходимости. И у вас это создаёт определённый ментальный шум.

– Когда я об этом задумываюсь, то да, действительно.

– Ну вот! Это может быть триггером этого места. Или свет в коридоре. Или его цветовая температура. Работают тонко. А, может, вы и не вспомните об этих событиях, потому что потом вам два-три часа кряду будут производить исследования. Вы же в первый раз. И, возможно, ещё не один раз сюда придёте. Дело небыстрое, особенно если вы не в программе.

– Да? – неприятно удивился Евгений. – И надолго это может затянуться?

– Зависит от вас и вашего запроса. В любом случае, как говорят врачи, «выздоровление занимает столько же времени, сколько занимает болезнь». Два года страдали? Значит, два года могут продлиться реабилитационные мероприятия.

– Вот чёрт. Я думал, быстрее.

– То-то и оно. Тут быстрее, и реабилитация быстрее, и, может, жить вам станет легче уже завтра. Но чем интенсивнее воздействие на мозг, тем выше шанс дезориентации. Привыкнуть надо. Каждой клеточке и нейрону научиться заново жить, так сказать.

– Ладно, – вдруг резко заявил Сергей, – я расскажу.

Он вышел из глубокой задумчивости, в которой находился с последней своей реплики, и был полон какой-то лихорадочной решительности.

– У меня жена умерла, – отчеканил он. – Вместе с детьми. Автокатастрофа. Ехали в развлекательный центр, а я на работе задержался, должен был подъехать чуть позже. До сих пор виню себя, что не поехал с ними.

Евгений и Эдуард внимательно слушали Сергея. А тот продолжал:

– Да чего уж. Я вообще мало им времени уделял. А теперь на работу не могу смотреть. Осточертела она мне. Я 10 лет развивал компанию, как своего ребёнка, а теперь эмоционально её ненавижу. Ну и дела пошли под откос. Совет директоров в бешенстве. Говорят: «Сергей Петрович! Вы так фирму угробите, что у вас тогда останется?» Ну, я подумал, подумал, пообщался с психологами и вроде бы принял утрату. Но каждый раз сопротивляюсь. Мешает. А жить надо. Хотя и простить себя не могу.

– И что, вы собираетесь о них забыть? А психотерапия? А другие методы?

– Нет, что вы. Не забыть. Но винить себя ни к чему. Риск, что я их забуду, есть. А что до других методов, то они мне не помогли. Слишком крепко я за это держусь. Но как же быть с живыми людьми? С людьми, которые от меня зависят? С людьми, которые ждут от меня решений? Я принял решение пожертвовать этой своей частью. Это правильное решение. Надеюсь.

– А если окажется не так?

– Тогда я не буду об этом помнить. Новая жизнь. Фотографии людей – без памяти о них. Знаете, я вот боюсь сейчас, что вернусь я домой после этих процедур, и выкину их вещи, как посторонний хлам. Но это я сейчас боюсь, – выпрямился Сергей. – А потом – надеюсь, просто выброшу.

Повисла пауза. Евгений смотрел в пол и сжимал натянутые губы. Сергей сидел неестественно прямо, но с каждым мгновением всё сильнее сжимался, сутулился, а потом положил локти на колени и закрыл лицо руками. Эдуард сидел с неясной, расползающейся по лицу улыбкой.

– Чёртов форс-мажор, – взбадривая себя, сказал Эдуард. – Уснёшь тут сидеть. На первом этаже хотя бы воду дают, а тут совсем пресно. Атмосфера какая-то специальная.

– Конфету будете? – неловко спросил Евгений. – Есть мятная, есть с ментолом.

– Ну хоть одна маленькая радость в этом душном месте! – обрадовался Эдуард и взял с мятой.

– Какая ирония, – глухо сказал Сергей, отнимая руки от лица. – Удалю память о семье, а запомню вкус ментола. – Он убрал конфету в карман. – Как вы, Эдуард, говорили? Триггеры? Пусть это будет триггером свежего начала. Жизни со вкусом ментола.

Очередная дверь открылась. Вышел мужчина. В отличие от женщины, он сел рядом с кабинетом. Через минуту из кабинета вышел сотрудник НИИ и передал ему какие-то документы в папке.

– С этим придёте в следующий раз, – обратился сотрудник к клиенту. – Всего доброго.

– До свидания, – ответил тот и ушёл в лаборатории.

Сергей поднялся, поправил деловой костюм.

– Удачной вам реабилитации, – сказал он и скрылся за дверью.

– Да! Когда ресурсы выделяются и высокие чины заинтересованы, и не на такое способны. Как думаете, сколько он заплатил за услуги?

– Не представляю. Я от департамента, по страховке.

– Это очень серьёзное и дорогое мероприятие.

Очередной кабинет освободился.

– Бывай, солдат, – сказал Эдуард и шагнул за дверь.

***

Прошло ещё минут десять, и настала очередь Евгения. «Интересно, почему за это время не было новых клиентов», – подумал Евгений. Он шагнул в кабинет. Дверь закрылась.

Кабинет был притенённым, без яркого света. В середине стояло кресло, чем-то напоминающее стоматологическое. Евгений внутренне содрогнулся – он не любил, когда у него во рту ковыряются. А сейчас предстояло копнуть глубже обычного.

Сотрудник подошёл к креслу и протёр ручки антисептиком.

– Присаживайтесь, ­– сказал сотрудник и жестом пригласил его в кресло. Евгений устроился и огляделся со своей новой позиции.

– Здравствуйте. Надолго это? А то я что-то нервничать начинаю, – Евгений почувствовал лёгкий спазм в горле, дышать стало сложнее.

– Вся процедура займёт до трёх часов. Что у вас по симптомам? – сотрудник глянул в учётную запись. – Так… ПТСР, панические атаки, тахикардия, синдром выжившего, – последовательно выдал он. – Ну, вы, главное, сейчас не падайте. Вот вам планшет, – он подкатил стойку с экраном к Евгению. – Там тест запущен. Начинайте отвечать на вопросы, пока я настраиваю оборудование.

Тест предлагал простые, детские вопросы и задания – посмотреть по сторонам, подышать медленно или быстро, сфокусироваться на ближних и дальних предметах, придумать примеры для категории вещей. Пока Евгений ответственно выполнял это всё, сотрудник настраивал приборы, подключал к его голове датчики, подводил считыватели. Не успел Евгений закончить тест, как сотрудник его отвлёк:

– Ну как? Вам стало легче?

– Да. Чувствую себя стабильно.

– Удивительно, что вам помогают такие простые методики. А вы проходили реабилитацию?

– Нет. Я не доверяю мозгоправам.

– А мозгорезам доверяете? – ухмыльнулся сотрудник.

– Видел по знакомым. Как были крепкими бойцами, так и остались, не распуская сопли и нюни.

– Ну, то, что вы видели – верхушка айсберга. Итак, всё очень просто. Сейчас вам предстоит: максимальная откровенность, яркие воспоминания, контролируемая дремота и запись текущей картины. Это первый этап глубинного обследования памяти. Потом, по результатам, определимся с дальнейшими шагами. Вы не участвовали в программе «упрощённой мнемэктомии», поэтому сейчас запись займёт значительное время. Потом будет беседа с директором, – сказал сотрудник, как бы повторяя заученный текст. – Меня зовут Алекс. И нам необходимо перейти на «ты». Это важное условие для записи скана.

– Чем это вызвано? – с неловкостью уточнил Евгений.

– Если мы будем общаться на «Вы», у вас будет проявляться формальная сторона личности, которая, как я вижу, вполне себе держится на ногах. А вот сторона взаимодействия на «Ты» и «Я», судя по записям, испытывает максимальную дезадаптацию. Тело не справляется, когда «Я» остаётся в одиночества. Оно начинает ощущать себя в одиночестве, воспроизводит записанный опыт и впадает в расстройство. Но уже сейчас можно сказать, что будут сложности.

– Простите, а какие сложности?

– Прошу не извиняться и перейти на «ты».

– Какие сложности, Алекс?

– Ты долго не шёл на реабилитацию. Симптомы же с каждым годом становились тяжелее? – Евгений утвердительно кивнул. – Это прогрессирование расстройства. Оно, как противник, окапывалось и закреплялось, стараясь слиться с толпой твоих собственных привычек. Теперь деструктивные привычки сидят глубоко и контролируют многое.

– Ясно. И что делать?

– Попробуй вспомнить свои действия перед падением в зале, – предложил Алекс, усаживаясь за свою рабочую станцию.

– Я подошёл. Отдал документы. Мне сообщили, что ещё предстоит пройти обследование. Я расстроился, потому что хотел бы побыстрее с этим покончить.

– А если смотреть раньше? Что было в зале, что было в окружении? Как ты себя чувствовал?

– Поначалу, когда пришёл, было не по себе. Анкету дали, подошёл ваш пациент, отвлёк. Потом я сел брошюру изучать. Хорошо, что мне тогда воды принесли, сильно хотелось пить. Но я привык терпеть. Людей становилось всё больше, и духота, – Алекс посмотрел на Евгения, и тот остановил рассказ.

– Знаешь, Евгений. Твои симптомы начались ещё до того, как ты зашёл в двери нашего учреждения, – Алекс нажал кнопки, что-то отредактировал, и на планшете Евгения сменилась картинка. – Это твой мозг. И, как видишь, здесь мы записываем и слова, и всплески. Можем на каждом слове отследить, какая часть мозга работала во время обдумывания и в процессе произношения. Но те события, которые ты вспоминаешь, уже в паразитной петле. Ну в той, что силы отнимает. А ты уже не можешь выбраться. Понял?

– Что я должен понять?

– Посмотри на анализ. – сказал Алекс. – Видишь повторяющиеся зоны? Не факт, что это наша цель. Но она регулярно ломает твоё равновесие.

– Не понял.

– Ладно. Поехали дальше. Когда симптомы проявились впервые?

– Два года назад. Тогда я проснулся в медсанчасти, перебинтованный, со сломанной ногой, – Евгений положил ладонь на бедро. – Нас тогда жестко покрошили. Весь мой отряд остался там. Я выжил только потому, что меня придавило обломками и присыпало землёй. А нашли меня, как мне уже рассказали сослуживцы, через пять часов, когда удалось отбить позиции у механоидов.

– Что произошло в госпитале?

– Пока я лежал, всё было ватным. Потом долгая реабилитация. Месяца через три смог нормально ходить. Но началось другое. Каждый раз… хотя нет, не так. Когда приходилось ждать, меня стало накрывать чувство, что я остаюсь один. Первый раз это было просто неприятно. Жжение в груди, одышка на ровном месте, нехватка воздуха.

– Так. Вот, смотри. Такая вот локализация выходит. Довольно обширная область. Продолжай, – и Евгений продолжил.

Он вспомнил тот день, когда отряд забросили на позицию для оперативного контроля. Как Юркина, стоявшего в коридоре, на его глазах разорвали на куски механоиды. Без стрельбы. В полной тишине. Как после начался кромешный ад. Как был выявлен проломанный тоннель канализации. Как из штаба поступал приказ на отступление. Как транспортные «Ковры» не могли добраться до места эвакуации. Потом взрыв и обрушение третьего этажа. И темнота.

– Рой «Ос» одним залпом подавил сопротивление. – говорил Евгений неестественным, застывшим голосом. – Эта война оружия с оружием очень увлекательна, правда? – он вцепился взглядом в Алекса. – Людям там не место. Люди больше не обязательны в устранении противника. Механизмы сами находят и уничтожают механизмы. Но живые люди всё ещё становятся мишенями. Вот и мы стали мишенями там, где могли бы вообще не оказываться. Нас там не должно было быть.

– Ты сожалеешь об операции?

– Я? Я чертовски сожалею, что не учёл возможность нападения.

– Давно так думаешь?

– Когда анализировал карту и сводки, всё оказалось очевидным.

– Но в тот момент ты не мог об этом знать.

– Тоже верно.

– Ты винишь себя, Евгений?

– Да. Я должен был остаться там, с ними. А теперь я один из отряда. И меня не покидает чувство, что я сбежал и бросил их.

– Всех помнишь?

– Каждого. Поимённо. И лицо каждого помню. Каждый день, – Евгений сунул руку за пазуху и достал что-то типа блокнота. – Вот, – он показал фотографию, с которой улыбалась группа солдат. Шесть человек – они и он.

Прошло около полутора часов. Евгений устал вспоминать и устал от чувств, которые в нём поднимались. Наконец исследование было завершено, и у них был полный отпечаток карты мозга.

– Всё, закончили. Я за директором. Будет анализ методом обратного стимулирования петель, – подытожил Алекс, отрываясь от рабочей станции.

– Хорошо, я готов. Только можно воды, а то во рту пересохло.

– Да, конечно. Тёплой? Холодной? – Алекс встал и направился к кулеру.

– Холодной, можно даже ледяной.

Алекс протянул Евгению стакан, покрытый конденсатом.

– Конфеты? – он подал ему вазочку с такими же конфетами, как были на ресепшене.

– Точно. Конфету. У меня есть, – Евгений достал из кармана мятную конфету, развернул и спрятал фантик в карман.

– Продолжим через несколько минут. Подожди пока, – сказал Алекс и вышел из кабинета.

Евгений расслабился в кресле и смотрел в одну точку некоторое время. Непростая была проделана работа. Усталость истощила голову до лёгкой пустоты, думать вообще не хотелось. Катая конфету во рту, он вдруг вспомнил слова Сергея – «…начну жизнь со вкуса ментола». «А если с симптомами пропадут и их имена? Важно ли это будет для меня? Хватит ли мне вкуса ментола, чтобы начать жизнь заново?» Он отпил из стакана. Холод, усиленный мятой, ударил по зубам – и Евгений на несколько мучительных мгновений замер, пережидая боль и давая импульсу погаснуть. Он умел терпеть.

***

– Здравствуйте, Евгений Николаевич, – голос заставил его вздрогнуть. Женщина в строгом деловом костюме вошла в кабинет, накинутый на плечи халат летел за ней, не успевая опуститься. Алекс вошёл следом.

– У нас мало времени, так что перейдём сразу к делу. Я доктор Иванова Галина Семёновна. Основатель проекта, – Она крепко пожала его руку. – Меня всегда интересуют вводные данные и результаты. Сейчас я пришла за вводными.

Она повернулась к Алексу.

– Приступайте!

Евгений слегка напрягся. Конфета всё ещё находилась у него во рту. Галина Семёновна слегка улыбнулась и неожиданно мягко сказала:

-- Не волнуйтесь, конфета нам не помеха. Алекс, не отвлекайтесь, – её тон стал суше, она достала из воротника своего костюма проводок, который подключила к порту на станции. – Я в системе, запускайте.

Евгений удивился ещё больше. Он смотрел теперь на Иванову, как на пришельца. Алекс заметил его удивление, но не стал его успокаивать.

– Сейчас мы начнём обратное стимулирование петель, как я вам и говорил. Постарайтесь сосредоточиться на работе, – добавил он и начал произносить номера узлов и сплетений, которые были выявлены в этом петельном хаосе.

Следующие 10 минут пролетели как мгновение. Евгений видел мерцание картинок, живые образы плыли у него перед глазами. Он называл события, которые видел на них. Он называл имена своих товарищей, события войны, события мирной жизни. Всё мелькало калейдоскопом образов, накладываясь на реальность блеклым фантомом, как картинки перед сном или мираж на фоне голубого неба.

Иванова сидела всё это время без движения и внешней активности. Лишь изредка у неё подрагивали глаза, выдавая, что она смотрит на что-то, невидимое остальным. В конце сеанса её взгляд снова сфокусировался, обозначая возвращение к реальности. Она перевела взгляд на Евгения.

– Евгений. Ваш случай, – он посмотрел на неё напряжённо, – он будет травматичным. И вы должны принять решение, как мы поступим дальше.

Она достала из внутреннего кармана визитку, похожую на обычный кусочек плотного картона с QR-кодом на нём, и протянула её офицеру.

– Это контакты реабилитационной группы. А теперь слушайте. Мы придерживаемся принципа полной осведомлённости. И я понимаю, что вам тяжело переживать ваши приступы. Но риск обнуления очень высок. А это значит, вы можете встать на баланс нашей организации и, простите за выражение, стать объектом исследований.

Её голос звучал звонко, строго, глубоко.

– Каждый мнемэктомированный проходит через мой анализ. Я лично веду все случаи, – Евгений смотрел на неё в оцепенении. Она оказывала на него теперь какой-то гипнотический эффект. – Наше вмешательство гарантировано удалит вам важные воспоминания. Но личность любого строится на уроках и потерях. А потеряв память о них, вы с каждым днём начнёте чувствовать непрерывно нарастающую пустоту, заполняющую сознание и душу, – его глаза дёрнулись. – Верите вы в неё или нет – это не важно. Технический термин в нашем разговоре, не более. Но вы должны принять решение – идти путём уничтожения памяти или путём адаптации к ней. Те контакты, что я вам дала – это экспертная группа по вашему профилю. Они помогут вам адаптироваться и натренировать своё сознание для уверенной дальнейшей жизни. Это займёт два-три года.

– А что с мнемэктомией? Какие результаты и сроки возможны? – вдруг опомнился Евгений.

– Операция пройдёт в три этапа. Через неделю вы обо всём забудете. После операции вам на обязательной основе нужно будет проходить техническое обслуживание. Легче вам станет через месяц. Первый месяц у вас будет адаптация к новому себе, без тех опор, на которых вы строили свою жизнь с текущим набором опыта. Можно сказать, что вы станете легче, чем психика привыкла испытывать. И в отсутствии давления она начнёт заполнять пустоты фрагментами из жизни, которые кажутся ей подходящими. А это довольно непредсказуемый процесс, – закончила она.

– Значит, мне надо подумать?

– Да.

– Простите, а что это у вас за проводок? – спросил Евгений.

­­– Имплант, – сказала Иванова. – Надеюсь, что вам такой не понадобится. – Она улыбнулась, аккуратно спрятала провод под воротник и встала.

– Алекс, – скомандовала она, – завершите сеанс и выдайте Евгению Николаевичу документы для группы реабилитации, если вдруг он больше нас не посетит.

– Принято, Галина Семёновна, – отрапортовал Алекс и сел за монитор с видом интенсивной работы. Иванова вышла из кабинета.

Евгений посмотрел на Алекса. Тот делал вид, что не замечает его взгляда. Евгений кашлянул, Алекс молча протянул ему стакан воды, подкатившись на стуле, и продолжил шелестеть клавиатурой.

– Алекс, ты можешь что-то добавить?

– Прости, Евгений. То, что сказала Галина Семёновна – это исчерпывающая информация. Мы можем это сделать, но риски высоки.

– Что ж, – с грустью выдохнул Евгений. – Я и сам не рад терять память о них.

Он помолчал. Потом как будто опомнился, пошевелился в кресле.

– Могу я идти?

– Да, конечно, – ответил Алекс, освободил офицера от пут аппаратуры и помог подняться с кресла. – Вот документы.

Офицер миновал коридор, вызвал лифт, спустился в зал и вышел на улицу, совершенно не стремясь к скорости. Лучи весеннего солнца ярко бликовали на совсем ещё крошечных листьях. Он подставил руку так, чтобы рука согревалась в этом мягком свете. Но загрубевшая кожа не стремилась впитывать тепло. Черная папка с документами НИИ неподвижно лежала в другой руке, как воплощение груза ответственности. Евгений думал – это будет единственный шаг, но он оказался только первым.

***

Офицерское общежитие располагалось в обычном спальном районе. Евгений остановился у подъезда.

– О, Жень, здорово! Как жизнь? Секретные документы носишь? – по-свойски обратился к нему сослуживец, выходящий в этот момент из дома.

– Здорово, Сань. Да уж, лучше бы их никому не видеть. Как сам?

– Ничего. Вот, после задания на операцию ходил. Здоровье поправлял.

– Давно ребят навещал?

– Ты про каких?

– Юркина, Фадеева, Степанова… - видя недоумение на лице Александра, Евгений продолжил. – Выхина, Селезнёва.

– Что-то не припомню таких, – офицер пожал плечами. – Ты в гости-то заходи. В одном подъезде живём. Не чужие же.

– Да. Как-нибудь зайду, – ответил Евгений, понимая, что и с ним может случиться счастливое неведение. – А ты когда первый раз на мнемэктомию ходил?

– Года четыре назад. А что?

– Тоже подумываю об этом.

– Классная штука. Никаких секретов не надо забывать. Всё наука за тебя делает.

– Ну да, – задумчиво ответил Евгений. – Я пойду. Разобраться надо с документами.

– Жду в гости! У меня и наливочка найдётся, – добродушно ответил сослуживец.

Он забыл, что Евгений не пьёт.

***

Евгений стоял у мемориала в парадной форме. Имена, покрытые золотой краской, блестели на солнце. Буквы, выгравированные на красном граните, казались ему тёплыми. Он принес пять гвоздик — по одной на каждого.

За спиной раздался шорох. К мемориалу подошла молодая женщина с ребенком. Мальчик лет семи смотрел на Евгения широко раскрытыми глазами.

– Извините, — женщина неуверенно улыбнулась. — Мы... не мешаем?

– Нет. Я просто навещаю друзей.

Женщина показала на одно из имен.

– Дима Селезнёв... Это мой брат. А это его сын, – мальчик подошел ближе.

– Вы знали папу?

Евгений присел на корточки, заглядывая в тёмные глаза мальчика.

– Да, знал. Очень хорошо знал. Он был настоящим героем.

– А вы... вы тоже герой?

– Нет. Я просто человек, который помнит.

Он взял мальчика за руку и подвел ближе к мемориалу.

– Видишь эти имена? Каждое — это история. И твой папа — самая светлая из них.

Лицо мальчика прояснилось после слов офицера. Он так привык, что папа — это пустота, это фотографии, это «не говори при нём». А теперь он знал, что про папу знают другие, незнакомые ему люди. Что его имя написано и это важно. В его душе, где два года жила смутная дыра, теперь что-то вернулось на место. Он не улыбнулся, а глубоко, по-взрослому, кивнул. Женщина улыбнулась сквозь блестящие от солнца дорожки слёз.

Когда они ушли, Евгений остался один. Он открыл коммуникатор и посмотрел на высеченные имена, словно на отражение собственных шрамов. Затем набрал номер с визитки.

– Реабилитационный центр, здравствуйте, – ответил голос ещё неизвестного ему человека.