Старшина Энк

Хорошо, когда начальство в отъезде: никто не мешает работать. Плохо, когда перед отъездом начальством назначают тебя.

Когда десятник нас собрал и объявил, что едет на южную границу и почти всех парней с собой берёт, я не понял, с чего вдруг. Ведь с эльфами уже мировую заключили, даже Тёмный Владыка совсем недавно к ним ездил. Но кто я, чтоб с начальством спорить? Тем более что тут, на восточной границе, сейчас спокойно. Нечисть из Бакрага в последнее время не лезет, а вот наши ребята порой ходят на разведку, и любят потом похвастаться за кружкой-другой. Я, правда, в Бакраге ещё ни разу не бывал. Орчонком я жил далеко от границы, а как призвали, так служба всё время занимает.

Тяжело быть новобранцем. Тренировки, построения, работы выше крыши. А тут ещё и этот срочный марш-бросок на южную границу. Эльфов я не люблю, ясное дело, но и воевать неохота. И потому, когда десятник заявил, что «пока не вернусь, назначаю старшиной Энка», я только обрадовался, а вот ребята побухтели: мол, где это видано – рядового орка старшиной назначать? Вот только назначать-то больше было некого: на заставе осталось всего двое бойцов – я да Громильда, а её вообще только неделю назад призвали.

Громильда, вообще-то, ничего орчанка. И сапоги начистит, и клыки, и рожу, если грога переберу и быковать начну. Одна беда – больно нервная. Когда подчинённый одновременно нервный и расторопный, такого врагу не пожелаешь. Поручишь ей что-то, она бегом выполнять, а если чего накосячит, бежит ко мне докладывать:

– Товарищ старшина!

– Вольно! Чего надо?

– Там варгособы из клеток сбежали! Дерутся, только клочки летят! Виновата, товарищ старшина, не уследила!

– Да пускай подерутся, им даже полезно. Но так и быть, выпишу тебе сутки на гауптвахте, когда начальство вернётся.

– Есть, товарищ старшина! Разрешите идти?

И бежит, только зелёные пятки сверкают. Не успеешь расслабиться, как уже несётся обратно:

– Товарищ старшина, докладываю, все варгособы загнаны обратно в клетки! Разрешите задать корм?

А сама еле на ногах держится, и все руки искусаны. Шутка ли – варгособы такие же сильные, как варги, и такие же умные, как собаки. С одним-то справиться непросто, а с целой сворой…

– Да кажется, они и так уж кровушки напились… Вольно, рядовая, гауптвахта отменяется.

– Есть, товарищ старшина! Разрешите приступить к сортировке документов?

А нам десятник именно такое поручение и дал. Говорит, в архиве никто не убирался последние лет сто, а отчётов и всего прочего там накопилось от пола до потолка, займитесь, мол. У меня от бумажной работы сразу спину ломить начинает, лучше уж от десятка упырей отбиваться, а у Громильды прямо глаза загорелись. Больно ответственная, даже страшно.

– Может, лучше на стене пока посидишь? В архиве же скука смертная.

– Никак нет, товарищ старшина! Я там такое нарыла – оказывается, когда наши только-только варгособов вывели, на них ездить было можно. Только секрет где-то потерялся, но я его точно разыщу!

Спору нет, дело хорошее. Наша кавалерия на варгах когда-то здорово наводила страху на эльфов. Так они, проклятые, варгов и погубили колдовством своим. Остались только полукровки, варгособы, но они на себе ездить не дают. Вот и используем их только для охраны.

В общем, сплавил я её в архив, а сам снова смотрю на Бакраг. Сто раз уже смотрел на него, а каждый раз как первый. От самого Горготова Вала, то бишь линии обороны, на которой я службу несу, далеко на восток тянется сплошная грязная топь. Сейчас ночь, звёзды в небе перемигиваются, и в бледном их свете грязь поблёскивает, по маленьким оконцам воды рябь пробегает – а что, или, вернее, кто её вызвал, лучше не думать. Но что звёзды осветить не могут, так это лес на дальнем краю топи. Видно его только днём: широкая рваная чёрно-зелёная полоса. Туда от нашей заставы одна тропа. Среди старших есть такие, кто по ней уже не раз прогулялся. Но меня покамест с собой не брали. Хочется ли мне посмотреть на заброшенные крепости, затянутые корнями деревьев, толстыми, как те колья, что у нас снаружи Вала торчат? Интересно ли поохотиться на плотоядных вепрей и сразить парочку-другую квыров? А может, охота пройти весь Бакраг насквозь, дойти до самого королевства Нильвия, и подразнить эльфов?

Любой орк на моём месте в ответ лишь спросил бы, когда собираться. Любой, но не я. Мне больше по сердцу чинить, латать да строить. Может, и не больно я смелый. Но ведь и такие орки нужны Нин’гаалу?

Тихо в топях. Изредка зашипит выходящий на поверхность газ, а то запищит или захрюкает тамошняя живность, и опять тишина. Пока спокойно, беру ветошь да принимаюсь оружие чистить, глядя то на работу свою, то на топь. Неправильно так поступать, конечно, но ведь я теперь старшина, значит, должен за обеспечением части следить. Работы много, Громильда в архив зарылась, а на топях спокойно, вот я и решил совместить.

Только закончив с оружием, понимаю: вокруг очень уж тихо. До того варгособы рычали да скулили с голодухи, но я сердце скрепил и их не слушал: пусть поголодают, будут знать, что орков кусать нельзя. А теперь вдруг затихли. Решаю проверить, выхожу из башни. И замираю.

По эту сторону Горготова Вала хорошо видно всю нашу заставу, а за ней и ближайший к нам город, раскинувшийся в долине среди чёрных гор. Сплошные огни – красные и зелёные на мануфактурах и кузницах, золотые на улицах. Рабочая ночь в самом разгаре. Между городом и Валом и стоит наша застава, а видно город так хорошо потому, что изнутри стен у заставы нет. Нечего нам бояться своих сограждан. Ребята рассказывали, у эльфов города полностью стенами окружены, потому что они постоянно друг на дружку войной идут. Нашим тоже иногда не живётся мирно, но Тёмный Владыка установил такой порядок, что ежели главы кланов хотят подраться, пусть сначала поединок между собой устроят, а для молодых есть ежегодные ристалища, чтоб удаль показать. Так что в нашем государстве усобиц уже давно нет, а значит, и стены не нужны.

Были.

Потому что по дороге от башни до города уже крадётся какая-то зараза – и даже сквозь чёрный капюшон видно, что остроухая!!! А варгособы в своих клетках притихли, некоторые и вовсе уши прижали, как щенки. Хлоп себя по поясу – вот балда, нож-то со всей снарягой в башне остался! Ничего, эльф поганый, я тебя голыми руками возьму!

– На месте стой – раз – два! – кричу. Лазутчик как подскочит на месте, как обернётся. И впрямь эльф, под капюшоном белая физиономия, и сам тощий, хлипкий. Замирает – растерялся. И я тоже замираю. И тут справа как гаркнут:

– Слушаюсь!

Громильда! Неужто закончила с бумагами? Спрашивать некогда. Подрываюсь с места и бегу к эльфу, пока он не смылся. Только когда лапы мои вместо эльфа хватают пустоту, а за спиной раздаётся издевательский смешок, я понимаю, что он не собирается смываться. Оборачиваюсь – а он стоит напротив, еле достаёт макушкой мне до плеча, а усмехается так, что зубы сверкают:

– Чего тебе надобно, орче? Силой помериться, удаль показать? Изволь же!

– Сам напросился! – снова машу кулаком, снова он уходит, и легонько пинает меня в бок. Не больнее, чем комариный укус, но бесит так же. Ничего, сейчас посмотрим, кто кого! Выпрямляюсь и кричу Громильде:

– Рядовая, в драку не лезть!

Та мнётся – всё-таки уже колоду для рубки мяса успела выворотить из земли голыми руками – но приказ не нарушает и аккуратно ставит колоду на место. А эльф тем временем идёт в атаку. Крутится вокруг меня, то за руку потянет, то под рёбра кулачишкой ткнет, то в колено пнёт – а я стою как скала, думаю про себя: крутись, мол, трать силы попусту, а как выдохнешься, тут я тебя и прихлопну, как комара. Только он остановился, я рукой – р-раз – и он упал плашмя. Смотрит снизу вверх, усмехается, а зубки маленькие-маленькие, беленькие-беленькие, ну прямо как у щенка. И пищит так же:

– Ужель это всё? Больше нечего мне показать?

Куда уж больше, думаю, ты и так лежишь уже. Только я хотел это сказать, как понял, что голос у меня куда-то подевался. А потом понял, что почему-то я тоже уже лежу. Грохнулся прямо на эльфа… почти. Он, зараза, из-под меня этаким пиявочным манером выползает и встаёт рядом, ухмыляясь, как ни в чём ни бывало.

– Тревога! – вопит Громильда и бегом к большому барабану, тревогу поднимать. Эльф, конечно, за ней. А я вслед смотрю и понимаю, что произошло. Он на мне свою боевую хитрость применил. Я-то думал, он просто дурак, который драться не умеет, а выходит, что дурак тут только я. Пока я стоял столбом и посмеивался с его попыток меня свалить, он мне на всякие точки нажимал, чтоб сил лишить. Но то ли в спешке, то ли по какой другой причине, а нажал не везде, и я быстро понял, что у меня пока что работает левая рука.

Опираюсь на левую руку. Сгибаюсь в три погибели. Стаскиваю с ноги ботинок. И швыряю эльфу прямо в голову. Он этого не ожидает, падает. И не встаёт, хвала Тёмному Владыке. Громильда ничего не замечает, так и бежит к большому барабану. Только этого не хватало! Сейчас все узнают, что я на посту отвлёкся, и пойду под трибунал! Громильде бы оглянуться и понять, что опасность пока что миновала, так нет, рвётся к цели не видя препятствий!

Я ж говорю, хуже нет, чем когда кто-то одновременно нервный и расторопный.

– Отставить! – сиплю вслед, забыв, что у меня голоса нет. Голоса, может, и нет, а второй ботинок пока что на месте. Швыряю и его, теперь уже в Громильду. Она покрепче эльфа оказалась: ботинок мой ей на голову наделся, увлёкает тяжестью наземь, а она – сразу видно, не пропускала тренировки с противогазом! – ещё ползёт вслепую метра три, прежде чем наконец лишиться сил. А вот ко мне силы начинают возвращаться, и колет всё тело так, словно под шкуру целый муравейник переселился. Так что когда я доползаю до эльфа и переворачиваю его, чтоб проверить, жив ли, настрой у меня хуже некуда.

Первым делом я с него капюшон срываю. Наземь сразу коса падает, длинная, почти как у десятника нашего, и чёрная такая же, только некрасивая: у десятника коса вся увешана зубами побеждённых противников, на кончике даже сушёное ухо болтается, а у этого лазутчика только одна тонюсенькая ленточка. Тут у меня в сердце ровно червячок завозился: сомнение меня взяло. Смотрю я повнимательнее на мордочку эльфа, а она маленькая, хрупкая, точно у кошки. Нос мелкий, рот ещё мельче, с розовыми губами… Эвона как, думаю. Не эльф это, а эльфа. Час от часу не легче.

– Рядовая Громильда, ко мне!

Не откликается. Оглядываюсь – а она ползёт кое-как, ботинок мой всё ещё на голове. Еле-еле я его стаскиваю, Громильда шатается, но быстро приходит в себя. А вот эльфа пока что лежит, как лежала.

– Свалилась на нашу голову, оформлять её теперь… А может, просто варгособам кинуть? Ты им вечернюю кормёжку ещё не задала?

– Товарищ старшина!!!

– Ладно-ладно, шучу. И правда, отравятся ещё… Открой-ка темницу.

Может, часть у нас и не образцово-показательная, но коллектив дружный, так что не пользовались этой темницей примерно столько же, сколько не прибирались в архиве. Пока Громильда ключи отыскала, пока мы из темницы всех нетопырей выгнали, пока белого от старости мизгиря уговорили на время переселиться из-под нар в казарму, эльфа уже в себя пришла. Приковать нечем, так что просто сажаем на нары. Она на них сидит, как на троне, нос задирает и с места в карьер:

– Где моя госпожа?

– Вас тут чё, две?! – я аж заозирался.

– Шутить изволишь? Его Величество уже созывает знамёна. Ежели не хочешь принять смерть жуткую, лютую…

– Так, – переворачиваю пинком пустое помойное ведро, сажусь напротив и приказываю: – Давай-ка с самого начала.

Разговаривать с эльфами – та ещё докука: вроде владеют Всеобщим не хуже нас, а говорят всё равно по-своему, со всякими выгибасами, так что пока до сути доберутся, успеешь старые зубы сточить и новые отрастить. Но, видно, эльфа нам попалась юная, не заматеревшая, поэтому до сути добираемся довольно быстро. Оказывается, в прошлый визит в Нильвию Тёмный Владыка умыкнул с собой другую эльфу. И не просто эльфу – саму принцессу! Подпоили стражу, украли девушку прямо из покоев и утащили под покровом ночи. Король наутро хватился дочурки, отправил сыскарей во все концы, но несколько дней поисков окончились ничем. А потом прискакал полумёртвый гонец с пограничья и сказал, мол, орки утащили принцессу. Больше ничего не сказал – на месте испустил дух. А потом и тело его пропало. Теперь Король Нильвии собирает войска на границе с Нин’гаалом. Вот почему товарищ десятник так срочно отбыл!

– Знай же, орче, что я не желаю войны и хочу дело миром решить. Отправляй же теперь весточку своему властителю неправедному…

– Попрошу!

– … извини, Тёмному Владыке, что ежели не отпустит Адри-элль, то сровняем с землёй весь Нин’гаал!

– Отправим-отправим, – вмешивается Громильда, – только донесение надо по всем стандартам оформить, все графы заполнить: сколько у вашего короля дивизий, сколько орудий, маршруты, дислокация…

Эльфа тут же резко замолкает. Прижимается к стене. Сразу видно: что-то знает. Но говорить не хочет, само собой. А я пытаюсь понять: зачем Тёмному Владыке с эльфами ссориться, если он с таким трудом мира добился? Да и государство ихнее поболе нашего, с востока между Нин’гаалом и Нильвией хотя бы Бакраг лежит, а с юга и запада мы напрямую граничим. В давние времена нам случалось их побеждать, но с тех пор, как они троллей на западе подчинили, мы с трёх сторон окружены. Если начнут одолевать, останется только в ледяном северном море топиться. Да-а-а, беда не приходит одна…

– Если не расскажешь всё, что знаешь, пытать будем, – предупреждаю, а сам тихонько говорю Громильде:

– Я в заплечных делах не мастак. А ты-то как – могёшь?

– Никак нет, товарищ старшина! Разрешите доложить в Башню Бурь, оттуда пришлют специалиста?

Я как представил, что со мной этот специалист сделает за то, что лазутчицу пропустил, у меня оба глаза задёргались. Но тут эльфа звонко говорит:

– Внемли, орче!

Смотрю на неё, и меня как будто рыболовным крючком под сердце подцепили: глаза у неё огромные, карие, блестящие, как у щенка, честное слово. А я щенят люблю. Какой орк их не любит? Смотрит она на меня своими глазищами и говорит:

– Ежели пытать меня вздумали – как есть язык себе откушу.

А сама бледная и вся трясётся, как цуцик. Я, чтоб ей не так страшно было, говорю:

– Ну и ладно. Откусишь – военврач тебе новый сделает. Из нержавейки. Сможешь котлеты прям со сковородки слизывать!

Она почему-то только сильнее бледнеет. Наверное, про котлеты я лишка хватил: они ж мяса не едят, эльфы-то. Тут я подумал: раз её так легко напугать, то и пытать, может, не придётся. Признаться, от этих мыслей гора с плеч свалилась. И потому говорю:

– Для начала посиди и подумай. А я тоже подумаю: бульон из тебя сделать или холодец.

Тут она совсем белая становится. Смотреть на это почему-то тяжко. Я ведь орк простой, не злой, просто служба такая. Да и не едим мы эльфов, по правде. Чего там есть, окромя ушей? Про себя я решил в Башню Бурь пока не докладывать. Там начальник суровый, мигом допрос с пристрастием устроит, а она вон какая хлипкая. Попробую для начала сам с ней поговорить, когда посговорчивей станет. Тогда, может, и самого не накажут. Темницу я запер, Громильду на стражу поставил – чтоб она тоже не доложила, а то её грогом не пои, дай устав исполнить. Сам покамест иду варгособам корм задать. Те всё такие же тихие: трутся по углам, хвосты поджимают. Выпустил их из клеток, чтоб погонялись за крысами, а они ползают, как сонные мухи. Точно заколдовал их кто… да понятно, кто! Только мне эта мысль в голову приходит, как слышу: дверь скрипит. Знакомо скрипит. Полчаса назад так же скрипела.

Я к темнице. Дверь настежь. Громильда сидит на земле, закрыв глаза – живая, только спит, и судя по улыбке, снится ей что-то приятное – дом родной, ну или та инструкция по усмирению варгособов. А шпиёнка вдоль стены бочком, к выходу с заставы. Но увидела варгособов и замерла. Я тоже замер. В прошлый раз она легко их усмирила, и сейчас тоже справится. Но вместо того, чтоб опять колдунство устроить, она вдруг разворачивается и… на стену лезет. Буквально. Какие-то шипы в кладку втыкает и ползёт вверх.

– Не сметь портить ремонт! – кричу и гонюсь за ней. Да толку – мне-то по лестнице бежать приходится, а она напрямик лезет, и когда я добираюсь до верха, она уж давно на зубце стоит. Я немного приободрился: под стеной у нас колья натыканы, под наклоном, чтоб всякая нечисть из Бакрага на неё напарывалась в случае атаки. Прыгать эльфа точно не будет.

А нет, прыгнула. И сердце у меня тоже прыгнуло и провалилось куда-то в брюхо. Неужели я так её запугал? Бегом к краю стены, гляжу вниз, уже зная, что ничего хорошего не увижу. Чуйка не подвела: эльфа скачет по наклонным кольям, как блоха, отталкиваясь от них ногами и перепрыгивая с одного на другое, пока наконец не взлетает вверх в красивом прыжке… и не плюхается в оконце воды. Только пузыри наверх идут. Пока я думал, радоваться мне или огорчаться, она рыбкой из грязной воды вылетает и приземляется прямо на тропу. Да поздно уж: круги по воде далеко идут, из грязи новые пузыри поднимаются, всё болото возле Вала взбаламучено. Видно, догадавшись об этом, эльфа больше не пытается прыгать по кольям и бежит по тропе на восток, в сторону леса.

Я тоже бегу ­– обратно в башню, надевать снаряжение. Беру с собой нож – на всякий. И двухсаженный бердыш с отравленным лезвием – на крайний. Ворота не открываю, со стены спускаюсь на верёвке, лавирую между кольями и выбегаю на тропу. Эльфа уже далеко, но я бегать тоже умею. Закинул копьё на плечо и вперёд, не оглядываясь.

Потому что ребята так и предупреждали: не оглядывайся, если услышишь квыров. Даже храбрейших их взгляд пугает, с толку сбивает и лёгкой добычей делает. Куртка моя гремит, сапоги по тропе стучат, а я всё равно слышу, как шлёпают по грязи босые ноги, как шелестят редкие тростники и как перекликаются в темноте квыры – а голоса у них нежные, как у совсем мелких орчат. «Ау, ау» – певуче звучит то тут, то там, и если не знать, что это хищные твари с длинными цепкими лапами и чёрными от яда зубами, то можно подумать, что орчата в лесу заблудились, поневоле захочешь откликнуться, обернуться, выручить, тут-то тебя и схватят. Стискиваю клыки до боли и бегу дальше, глядя только вперёд, где уже не так темно, где на грязно-сером небе чёрные верхушки леса видно. Рассвет. Надо вернуть эльфу в темницу, пока солнце не встало. Что бы там эльфы ни плели, нас, орков, солнце не убивает, но что мы его не любим и в лучах его слабеем, это правда.

Добежал я почти до самого леса, и уже снова вижу эльфу – над болотом клубится серый утренний туман, и в нём её фигурка движется, уже не так шустро, как раньше: устала. До леса ей пару шагов остаётся, когда она слышит, как квыры аукаются. Капюшон с неё слетел, и я издали вижу, как она замирает на месте и как её уши острые дёргаются. А квыры всё ближе, и справа и слева ловлю краем глаза их длиннорукие тени, некоторые так обнаглели, что уже не по грязи шлёпают, а по тропе позади меня. А ведь шаман тропу всего месяц назад заклял, неужто схалтурил? Кричу эльфе:

– Не оглядывайся!

Поздно: оглянулась. Увидела квыров, посмотрела в их белые глаза, и сама стала белая-белая, как извёстка. Поворачивается всем телом и идёт прямо в болото, ровно её кто в спину толкает. Глаза напуганные – понимает, что происходит, а сделать ничего не может. Тут какой-то тихий, трусливый голосок в моей голове шепчет: «Ну и пусть. Утонет – никто не узнает, что ты на посту оплошал. Спрячься, пережди, а как квыры наедятся, обратно иди и молчи». Но я этот голосок заткнул: во-первых, эльфа знает о планах врага, во-вторых, куда деть свидетеля, то бишь Громильду?! Так что вместо того, чтоб спрятаться и смотреть, как жрут эльфу, я на полном ходу с тропы свернул, по грязи побежал ей наперерез.

Бежать-то там было всего шагов десять, но к тому времени, как я до эльфы добежал, грязь уже стала такой глубокой, что мои ноги в неё затянуло почти до колен, а шпиёнку и вовсе до пояса. Хватаю её поперёк тулова, на плечо себе кидаю, а другой рукой бердыш поднимаю и резко веду в сторону по дуге. Отравленное лезвие свистит сквозь туман, а потом рассекает что-то плотное, и вместо певучего «ау» в уши вонзается истошный визг. Я его и не слышу почти – так кровь за ушами стучит. Медленно вытягиваю из трясины одну ногу, потом другую, бью бердышом то направо, то налево, а гляжу только вперёд. Наконец выхожу на твёрдую полосу земли между топью и лесом и сразу, дух не переведя, бегу вперёд, за деревья. Ребята говорили, в лес квыры не суются… только вот беда, не помню, почему…

Бегу по лесной тропинке, закинув на одно плечо эльфу, на другое бердыш. Солнце уже встало, но его не видно – лес-то густой, большой, и только пятна жёлтого света пляшут по стволам и корням. А корни и вправду будь здоров – растут прямо из серёдки стволов, переплетаются между собой, как будто вокруг каждого ствола здоровенный шалаш, в котором можно казарму на десяток орков устроить. Такие длинные они, эти корни, что на тропку выползают, точно змеи… и как змеи, шевелятся! Сначала я подумал, мне это показалось, солнце да усталость шутку со мной сыграли, а когда два корня меня за ноги схватили и оземь грохнули, тут-то я и вспомнил, почему квыры не лезут в лес.

Поднимаю бердыш, да толку от него сейчас – огромные стволы и корни стоят тесно, не размахнуться. Не успел даже ударить, как корни вырвали его у меня и сломали пополам. Выхватил нож, полосую по корням, заговорённая товарищем шаманом сталь рубит хорошо, но их всё равно слишком много. Меня оплели, к эльфе тянутся, я её к себе крепче прижимаю, думаю: шиш вам, не отдал квырам, и вы не получите! Тут огромный корень шею мою хватает, дыхание в горле замирает, и перед глазами чёрные мухи прыгают. Всё, думаю, набегался ты, старшина Энк…

… только удавка вдруг слабеет, и я снова могу дышать, а потом и слышать. И слышу, как поёт кто-то у меня над ухом, нежно и чисто, точно ручей звенит… тугие корни расплетаются и сползают с меня, и ложатся мне под ноги смирно, как черви. Поднимаю глаза и вижу – стоит эльфа прямо передо мной, руки подняв. Коса чёрная распустилась, волосы шевелятся, как живые. Глаза открыты, но закатились так, что зрачков не видать, только голубоватые белки. И поёт, да так сладко и ласково, будто насквозь сердце пронзает и все обиды видит, все печали утоляет… Стою столбом, рот разинул и слушаю, как будто ничего лучше в жизни не слыхивал.

Внезапно она замолкает, закрывает глаза и начинает оседать на землю. Еле успеваю поймать. Лежит в моих ручищах, хрупкая, как нетопырь со сломанным крылышком – орчонком я как-то подобрал такого и выходил. Смотрю на неё и пытаюсь понять, как так случилось, что за какие-то пару часов мы с ней сначала друг друга чуть не угробили, а потом спасли. И что теперь делать?

Оглядываюсь, и сердце ёкает. Меня-то корни отпустили, а вот чуть поодаль продолжают шевелиться и переплетаться на тропе, как змеи. Сразу видно, что назад к топям путь закрыт. Если корни не задушат, то квыры сожрут – отсюда слышно, как продолжают аукаться. Делать нечего: придётся идти вперёд. Хотя бы чтоб место для привала найти. Прижимаю к себе эльфу и шагаю по тропе. Куда выведет – туда выведет.

Деревья тут высокие, выше иных башен Горготова Вала. Ветки у них кривые и длинные, сплетаются над тропой, а листва такая густая, что солнце только на ней блестит, а до земли лучи почти не достают. Чем дальше иду, тем темнее вокруг становится, воздух душный, густой, хоть копьё вешай. И что ещё хуже – в тех местах, где корни меня хватали, ссадины болят всё сильнее, точно соли в них насыпали. Остановился, фляжку с пояса снял, грога глотнул – не помогло.

– Орче? – еле слышно лепечет эльфа. Очнулась, смотрит своими карими щенячьими глазищами. Я её тут же за шиворот перехватываю и на ноги ставлю. Она пятится, упирается спиной в ствол, а потом вдруг заявляет:

– Ладно, одолел ты меня! Так убей же теперь. Лучше погибель, чем позор плена! Об одном прошу: не вкушай мою плоть. Я невкусная. Честно.

И шмыгает носом. Я оторопел. С чего это вдруг она свою боевитость растеряла? Потом присмотрелся, увидел, что она бледная и глаза на мокром месте, и понял: наколдовалась. Потому и не заколдовала варгособов, что сил осталось мало, да и те истратила на то, чтоб корни хищные унять. Грозно свожу брови:

– Отставить слёзы! Не буду я тебя есть!

– Но… ты же сам сказал…

– Ну, пошутил. Пошутить нельзя? С этого момента предлагаю заключить пакт о ненападении, пока не выберемся из Бакрага.

– Откуда?

– Отсюда.

– Не сочти за грубость, но мой народ именует эту землю иначе – Сельведа, что означает «Земля слёз». Ещё с тех грозных времён, когда эльфы и орки сражались здесь…

– Да без разницы. Как ни назови, а в одиночку тебе отсюда не выбраться, мне и подавно.

– Я сюда пришла одна, – не без гордости говорит она и пытается сложить руки на груди, но не может – от дерева, к которому прижималась, потянулись нити серого мха и примотали её к стволу так ловко и быстро, что мы даже не заметили. Разрубаю мох ножом, оттаскиваю шпиёнку назад. Она нервно потирает руки и кивает:

– Быть по сему. Силы мои на исходе, так что нам воистину будет проще вместе, орче.

– Хватит меня так называть, эльфа.

– Не «эльфа», а «эльфийка».

– Я же сказал: без разницы.

– У меня вообще-то имя есть. Элми, – и протягивает мне свою руку. Маленькая у неё ручка, розовая, точно крысиная лапка. Осторожно пожимаю:

– Энк.

– Ты уже помог мне, Энк, так помоги ещё раз. Вызволи госпожу мою. Его Величество тебе милость окажет.

– Да откуда мне знать, где она? Я даже не верю, что её в самом деле умыкнули!

– Не веришь?! Да ведь вы, орки, наших воинов, что на границе с Сельведой дозор несут, уже давно в полон угоняете!

– Мы угоняем?! Это наши патрули пропадают в Бакраге уже полгода, и неча на нечисть пенять, с ней мы давно научились бороться! Сдались вы нам! Говорю же: мы эльфов не едим!

– Значит, в рабстве держите, в железах! Чтоб трудились в ваших копях да кузнях!

– Да кто тебе такое сказал? У нас рабство давно под запретом!

Недоверчиво моргает.

– П-правда?

– Зуб даю!

Молчит. Брови нахмурила так, что между ними морщинка пролегла. Потом подбородок задирает и заявляет:

– Я всё равно должна госпожу найти. Покажи мне другой путь в Нин’гаал.

– Покажу. И ребятам на соседней заставе сдам. Может, мне за тебя увольнительную дадут.

– Всё равно сбегу. Спорим?

– Спорим. Коли сбежишь и прынцессу свою найдёшь, сапог съем.

– А коли твоя возьмёт и в темницу меня бросят, я тебя поцелую на прощанье, Энк-элль, – хитренько улыбается, а у меня аж уши задёргались. Не от наглости эльфийской, хотя и от наглости тоже, а потому, что «элль» – это у них уважительное словечко, как у нас «товарищ». Выходит, если мою знакомую по-свойски зовут Элми, то полное имя у ней Элми-элль. А красиво. На мяуканье похоже, но всё равно красиво. Улыбаюсь в ответ, а сам замечаю, что она как будто выше ростом стала. Или это я стал ниже?

– Что с тобой, Энк-элль?!

А я стою на коленях и не могу голову поднять. Шея, руки, ноги – всюду, где корни хватали – жжёт всё сильнее. Смотрю на свои запястья, и тошнота к глотке подкатывает: ещё недавно на зелёной шкуре были просто багровые ссадины, а теперь кожу разъело до мяса, и края ран чёрные, как обугленные. Элми хватает мои руки своими маленькими светлыми ладошками, шепчет что-то, и боль ненамного отпускает, но раны на месте. Тянет меня за руки:

– Восстань! Следуй за мной!

Как мы выбрались из чащи, уже не помню. Просто вдруг понимаю, что лежу на чём-то мягком, вокруг деревья – не такие огромные и мрачные, а низенькие и кудрявые, занятного голубого цвета. Присмотрелся – а это не деревья, а семейки грибов. И подо мной тоже грибы, низенькие и мягкие, без шляпок, как пушистым ковром покрывшие всю поляну. Элми рядом нет. Не успел испугаться – выходит из-за дерева, в одной руке веник из фиолетовых листьев, в другой фляжка. Моя, между прочим!

– Какая гадость – ик! – какая гадость этот ваш грог! – говорит она, а сама слегка покачивается. Протягивает мне фляжку: – Вот, испей. Из ручья набрала.

– Ты что?! В Бакраге вся вода отравленная!

– Ежели заговорить, безвредной становится. Надобно доверять друг другу, Энк-элль. Испей.

Пришлось пить. Потом смотрю на небо и вижу: солнце уже не такое яркое, за деревьями красные облака. К закату дело идёт. Почти сутки я на ногах, а впереди ещё путь долгий. Элми мне ссадины водой ополаскивает, фиолетовые листья к ним прижимает, и боль становится всё тише.

– Чешется.

– Потерпи. Сие значит, ты исцеляешься.

Она смотрит на мои руки, а я смотрю на неё. Как же так получилось, что мы с эльфами сотни лет собачимся? Ведь, коли задуматься, они не хуже нас. Тоже жить хотят, родными дорожат, страну свою берегут. А что такие странные – так не они в том виноваты. У нас каждому известно: в давние времена мы с эльфами были одним народом. Потом их злые силы извратили, половину мускульной силы отобрали, зато взамен полной ложкой коварства да подлости отсыпали. И то не всегда мы с ними воевали. Бывало, и замирялись, и надолго. Даже женились между собой. Они, эльфы, хоть и хлипкие внешне, но симпатичные.

Тут она убирает фиолетовые листья, и я вижу, что на месте ран появилась новая кожа, бледно-зелёная, как первая весенняя травка. На радостях ухмыльнулся и сграбастал эльфийские лапки в свои ручищи, и Элми вдруг жалобно ойкает, тянет руки на себя, и длинные рукава сползают с её запястий. Она тут же их одёргивает, но я уже всё видел: глубокие рубцы, ярко-багровые на бледной коже.

– Что это?!

Молчит. Губы сжимает так, что побелели. Потом говорит тихо-тихо:

– Кандалы. За то, что госпожу не уберегла. Меня бы казнили, да волшебством оковы отомкнула, сюда побежала… Энк-элль! – хватает меня за ладонь. – Не выдай никому, что волшебством владею! Запретно оно для слуг. Я тайком в королевскую библиотеку пробиралась. Сама изучала. Потому и промашки случаются. Ежели прознают – точно казнят. Мне одна надежда на помилование: госпожу вызволить!

Я, конечно, наслышан, как эльфы с нами, орками, обращаются, но даже не думал, что они со своими так же лютуют. Смотрю в щенячьи глаза Элми, а сам до сих пор вижу её шрамы. Это ж какие там кандалы, что мои раны она залечила, а свои не смогла?

– И часто у вас так слуг наказывают?

– Да… то есть нет! То есть, только когда провинимся.

– Не лучше ли уйти, коли с тобой так обращаются?

– Что ты! Семья моя много поколений королевской династии служила. Это честь великая!

– По мне, так к квырам такую честь…

– Не святотатствуй, Энк-элль! Я сама виновата. Не уследила за госпожой, не только себя, но и всю семью позором покрыла. Нет мне пути домой, пока не смою сей позор, хоть бы и кровью своей! Веди ж меня!

Вскакивает, а я её опять за руку удерживаю:

– Куда вести-то? Солнце уж село. Ночью тут вдвойне опасно. Давай лучше костерок разведём, ребята говорили, нечисть огня боится.

Тут мне пришлось напрячься и вспомнить, что ребята про Бакраг сказывали. Тут не всякое дерево годится для костра: иную ветку сунешь в костёр, а она изогнётся и тебе глаза выцарапает. Пришлось поискать особый хворост, не тронутый рыжим лишайником. Запалил я костерок, и сразу уютнее стало. Жаль, есть нечего: по пути не встретил ни крыс, ни птиц. А Элми и горя мало: сидит у костра, обрывает голубые грибы с нависшего над нами грибного куста, и хрустит себе.

– Отведай, Энк-элль! Не ядовитые. Я читала.

– Да ну, – морщусь, а у самого живот от голода подвело. Не выдержал, схрумкал парочку. И впрямь ничего.

– И много ещё ты про Бакраг прочитала?

– Много. Мнилось мне, всё про землю сию знаю. А как пришла сюда, поняла, что и сотой доли не ведаю. Чудна и прекрасна Сельведа, но страдает… страдает тяжко. За что вы так с ней?

– Мы?!

– Всякому ведомо, что ещё когда орки с эльфами воевали здесь, орочьи шаманы пробудили в сих краях зло, кое никого к себе не пускает…

– Да мы… да вы… да ты всё врёшь! Сами своим колдовством увлеклись настолько, что изувечили и землю, и всех тварей на ней, а спихнули на нас?!

Со злости бросаю в костёр недоеденный гриб, и костёр тут же вспыхивает голубым, а по поляне начинает тянуть тухлыми водорослями. Пока мы с Элми откашливались, я малость успокоился и начал понимать, что к чему:

– Слушай, Элми… выходит, и нашим и вашим совсем разное рассказывают! Вам врут про то, что орки эльфов в рабство уводят. Так, может, и нам врут о том, что вы Бакраг заколдовали?

– Не знаю, Энк-элль, – тихо говорит Элми, глядя в костёр. – Не знаю больше, во что мне верить и что думать. Мне сказывали – нет в подлунном мире никого злее орков. Что неведомы вам ни сострадание, ни милосердие. А теперь…

Замолкает. Где-то в темноте хрюкает плотоядный вепрь, но подойти ближе боится – огня не любит. Швыряю не глядя горящую ветку в темноту, она падает в грязь и тут же гаснет, но дело сделано – вепрь сердито хрюкает напоследок и убегает. А я смотрю на Элми, затаив дыхание:

– Что теперь, Элми? Что теперь?

Она долго не отвечает. Опустила взгляд так, что тени от ресниц дрожат на бледных щеках, и потирает свои запястья, где оковы следы оставили. Потом говорит:

– Почивать надобно. Завтра дальний путь.

Костерок хоть и светит, но почти не греет, а потому ложимся друг к другу поближе, её тощая крысиная спинка к моей спине прижимается. И как будто подрагивает. Эх, думаю, горемыка, ну кто же в поход надевает такой тонкий короткий плащ, от него же тепла никакого? Повезло ей, что мы, орки, тёплые как печки. Поворачиваюсь на другой бок, накрываю Элми рукой, и она сначала замирает, а потом устало вздыхает и засыпает. А вот мне почему-то не до сна. Лежу, почти не дыша, и не знаю, что думать. Только чувствую: сердцу в груди одновременно и тесно, и легко, и хорошо так, что и не описать.

В конце концов я всё-таки уснул.

Просыпаюсь и понимаю: Элми опять куда-то смылась. Я сначала не беспокоился: пусть себе исполняет санитарно-гигиенические процедуры, до построения ещё есть время. Сам сбегал к ручью, который вчера заприметил. Пока умывался, пока спихивал с сапога вцепившуюся в него гигантскую многоножку, пока распробовал, что она ещё и вкусная да хрустящая – уже и солнце поднялось. А я, как и все орки, его не люблю, уже чувствую, как у меня колени слабнут да голова пухнет. Ничего, сейчас уйдём с Элми в чащобу, и легче будет.

– Энк!

У меня аж многоножка поперёк горла встала. Откашливаюсь, прислушиваюсь.

– Старшина Энк! На помощь!

Откуда здесь товарищу десятнику взяться?! Но не кажется же мне? Это точно его голос, где-то за деревьями. И такой напуганный, какого я никогда не слышал. Хватаю нож и бегу на зов. Сердце больно царапает мысль об Элми, но я приказываю себе сосредоточиться на задаче: первостепенная важность – спасти командира, и так уже за последние сутки нарушений устава накопилось слишком много.

Бегу то по камням, то по грязи, то по глубокому мху, а голос командира всё ближе, ближе. Вдруг деревья передо мной расступаются, и выхожу я… нет, не на край топей, и не на тропу, что к Горготову Валу ведёт. Передо мной огромная котловина, окружённая отвесными скалами. Вокруг густой лес, а на краю котловины не растут ни трава, ни мох, ровно кто-то ножом круг провёл, за который не смеет никакая растительность проникнуть. И дно у котловины, даже свысока видно, совсем бесплодное – сплошной серый камень. А вот на склонах что-то шевелится, будто все они увиты странным бело-зелёным плющом…

Нет. Не плющ это. По стенам котловины прикованы цепями эльфы и орки – десятки, сотни пленников! Висят, распятые на цепях, слабо шевелятся, бормочут что-то, и их голоса сливаются, так что кажется, что большой лес шумит. Стою на краю котловины, не зная, что делать, как помочь, и вдруг замечаю: все цепи тянутся вниз, к серому камню на дне. А на камне кто-то лежит…

«Отставить панику, старшина Энк! – командую сам себе. – Товарищ десятник где-то здесь, может, как раз внизу. Остальные живы, даже не ранены, только прикованы. Не знаю, что с ними, но сердцем чую – пока цепи не разомкнёшь, не освободить полонённых!»

Бегу вдоль края, высматриваю путь вниз, и вскоре нахожу выбитые в скале ступеньки – узкая лестница тянется вдоль отвесных стен по спирали. Прохожу мимо эльфов и орков, пытаюсь их встряхнуть, разговорить, а они все смотрят сквозь меня и бормочут себе:

– Потерпи, друг незабвенный, избавление близко…

– Держитесь, парни, я вас не брошу…

– Бегу, товарищ старшина, не падай духом…

Так вот в чём дело… вот как они сюда попали – их, как и меня, голоса близких позвали. Бежать надо! Но тут бросаю взгляд вниз и вижу такое, что меня как плетью прошибает. Забываю об опасности, о долге, бегу по ступенькам так, что сапоги грохочут.

Добрался донизу и вижу: торчит посреди потрескавшейся бесплодной земли большой круглый камень, плоский, как стол. В края кольца вкручены, огромные, варгособ пролезет, а на кольца намотаны пучки цепей, что к полонённым тянутся. А на середке камня лежит Элми, тоже скованная. Взбираюсь на камень, наклоняюсь над ней. Она с трудом открывает глаза:

– Энк-элль?

Хватаю, тяну, гну звенья – без толку. Элми приходит в себя и начинает дрожать, даже зубы стучат. Хватает меня тонкими пальцами за руку:

– Уходи, Энк-элль! Беги, пока не поздно!

– Не уйду я без тебя! И без товарища десятника, я его слышал!

– Послушай меня! Нет его здесь. Это морок, колдовство! Я сама ночью услышала госпожу свою и побежала на зов…

– И прибежала, – говорит кто-то позади. Голос красивый, звонкий, как птичья трель, но у меня от него мороз по хребту. Только хочу обернуться, как цепи оживают и хватают меня, как давеча корни. Падаю на колени. Тут-то и замечаю её – высокую тень в плаще с капюшоном, вроде того, что у Элми, но подлиннее и понаряднее. Шагает к нам, откидывает капюшон с головы. Эльфийка. Красивая – спасу нет. Но глаза злобные, как у змеи.

– Госпожа Адри-элль! Ваше высочество! – кричит Элми срывающимся голосом. – Умоляю!..

– Молчать, – приказывает Адри-элль, вроде негромко, а голос у неё властный, до костей пробирает. Даже мне захотелось голову склонить. Я набычился, чтоб страху не показывать, но, по правде, не по себе мне – из каких-то сначала незаметных щелей в скалах вылазят другие эльфы, не в плащах, как принцесса, а в походной форме, с оружием. Некоторые с барабанами.

– Воистину, дуракам везёт, – скользко усмехается Адри-элль. – Папенька мой тебя не казнил, орки не пожрали...

– Орки не пожирают эльфов! – перебивает её Элми, да так дерзко,что Адри-элль вздрагивает, и всё лицо её вдруг кривится, так что сразу становится видно: никакая она не красавица, только с первого взгляда так кажется. Щёлкает пальцами, и Элми корчится у моих коленей в своих оковах, скулит от боли, как щенок, которого в животик пнули. Тут я свету белого не взвидел, заревел, забился, да толку – цепи меня на камень швырнули, прижали к нему спиной. Лежим с Элми голова к голове, а над нами в небе ползут на солнце фиолетовые тучи, причём не с какой-то одной стороны, а сразу со всех, будто где-то наверху все ветры в одну точку подули. Зато здесь, внизу – ни ветерка. Душно, тяжко, а от камня тянет старой кровью.

– Треклятая девка! Увязалась, как псица! Я-то надеялась, что мой никчёмный папенька предаст тебя казни, и ты перестанешь мне надоедать. Зря только сонное зелье на тебя перевела.

– Что? – только и может пролепетать Элми.

– Ладно, дурочка. Скрашу беседой твои последние мгновенья в подлунном мире. Тебе ведомо, как страдает наша страна, как гордые владыки терзают её усобицами, пока орки точат зуб на наши земли.

– Да нужны вы нам больно!!! Ой…

– Молчать, орче, или снова пну. Перемены назрели давно, и кому, как не мне, их свершить? Я была рождена править, но по нашим глупым законам после смерти папеньки трон перейдёт не мне, а моему скудоумному троюродному братцу, на том основании, что он, видите ли, мужеска пола! Не бывать этому! Трон мой по праву!

– Госпожа! Не надо! Я была плохой служанкой, но прошу, отпустите Энк-элля! Он тут ни при чём, я его в свои дела втянула! Отпустите его и всех пленников!

– Не для того я ловушку сию сооружала, не для того заманивала сюда дозорных, не для того разжигала вражду между орками и эльфами, чтоб остановиться сейчас! Не печалься, они ещё живы, просто околдованы. Кровь эльфа и орка, смешавшись на жертвенном камне, пробудит в них новую невероятную силу, и они сокрушат всё на своём пути.

Слышу, как шуршит её плащ, когда она наклоняется ближе к Элми. и столько в её голосе фальшивой заботы и самодовольства, что тошнит посильнее, чем от прокисшего грога:

– Ах, Элми, моя глупенькая Элми. Не надо плакать. Я больше не гневаюсь. Ты появилась как нельзя вовремя, да ещё и привела с собой эту тварь, так что какой бы никчёмной ты ни была, а всё же послужишь и мне, и родине нашей. Вместо двух будущих воинов пожертвую двумя жалкими дураками.

Высоко в небе фиолетовые тучи закручиваются в спираль. То тут, то там белая зарница вспыхнет, и спустя мгновение доносится раскат грома. Я, вообще-то, грома никогда не боялся, а сейчас каждый удар до сердца достаёт и последних сил лишает.

– Кому пожертвуете, госпожа Адри-элль? – дрожащим голосом спрашивает Элми.

– Я давно знала, что неспроста законы наши воспрещают даже помыслить о том, чтоб зайти в Сельведу. Сокровенные тайны сей земли манили меня, и не зря. Ныне мне ведома правда. Великая Сила погребена здесь. Много веков назад эльфы и орки сражались с ней бок о бок, но одолеть так и не смогли. Только заточили под землёй. Орки возвели стены да укрепления, эльфы их заколдовали, и все поклялись защищать мир от угрозы. Но Сила глубоко пустила свои корни. Не только в землю – в души. Разрушила крепости, погубила защитников, а выживших рассорила так, что позабыли все о дружбе старинной, вцепились мёртвой хваткой в обиды, правдивые и выдуманные. Так давно это было, что никто даже не помнит имя той Силы… но теперь оно ведомо мне. И она покорится мне в обмен на вашу кровь.

– Остановись, госпожа! – говорит Элми, и голосок у неё больше не дрожит. – Ежели сделаешь так, против тебя выступят все, и эльфы, и орки! Совсем рядом Горготов Вал, там могучие воины, кои сокрушат тебя без колебаний!

А вот тут мне приятно стало. Хоть и знал я, что Элми врёт. Но до чего же складно эльфы это умеют, врать-то!

– Думаешь, я так же неразумна, как ты, Элми-элль? Я хорошо подготовилась. У меня есть союзники, и они специально подстроили так, чтоб самые сильные воины ушли с Горготова Вала на границу с Тироном, оставив заместо себя самых неразумных да неуклюжих, да нагрузили их бессмысленной работой. Горготов Вал падёт.

М-да-а-а… и ведь не поспоришь. Ох и жаль мне Громильду и ребят на других заставах, а себя, дурака – не особенно.

– Пока короли стягивают войска к общим границам, восток Нин’гаала и запад Нильвии остались почти без защиты. Вот-вот лучшие воины наших государств начнут истреблять друг друга, а тем временем я выпущу Силу на волю. Я подчиню себе всю прогнившую Нильвию, спалю её дотла, а на пепелище построю новый, лучший мир. Но сначала я уничтожу гнусный Нин’гаал и навсегда истреблю орков.

– Как не стыдно тебе? Они ведь не хуже нас! Нет их вины в том, что злые силы их извратили…

Вот тут я что чуть цепи из гнёзд не вывернул. Это нас-то злые силы извратили?! Адри-элль хохочет:

– Неужто ты полюбила орков? Или… или всего одного орка?

Грудь мою точно тисками сжали. Вздохнуть боюсь. Элми молчит. И молчание её громче, чем грохот в небесах. Адри-элль снова смеётся, на сей раз тихо, презрительно:

– Ты всегда была глупой, л’лифэрра алкамай эд’данао бэр!

Затем кричит что-то своим прихвостням, громко, но не разобрать из-за грома, и те начинают бить в барабаны, сильно, как будто хотят гром перекрыть. Но я всё равно слышу, как где-то позади всхлипывает Элми.

– Ты чего плачешь? – спрашиваю, глядя в небо. – Что она такое тебе сказала?

– Дура.

– Это всё было одно слово?!

– Нет, Энк-элль. Это я про себя. Я полная дура.

Собираю все силы, натягиваю цепи так, что они скрежещут и в руки мне впиваются, и приподнимаюсь на локтях. Рывком подтягиваю своё тело ближе к Элми, так что теперь мы уже лежим не макушка к макушке, а щека к щеке. Поворачиваю голову к ней. Она смотрит на меня, по белым щекам текут прозрачные слёзы, и в мокрых глазах отражаются вспышки молний.

– Прости меня, Энк. Не следовало мне силами с тобой меряться. Если бы не мои гордыня да скудоумие, ты не оказался бы здесь. Прости меня!

– Да ты что, Элми! – цепи, кажется, вот-вот руки мне оторвут, но я всё равно приподнимаюсь, чтоб быть ближе к ней. – Думаешь, я жалею? Да если бы я заранее знал, что всё так обернётся – я бы всё равно с тобой подрался!

– Правда?

– Зуб даю!

Она улыбается сквозь слёзы и тут же сжимает зубы, бледнеет вся от боли, но натягивает свои цепи и приподнимается навстречу мне. Я наклоняю голову, и она целует меня, и нет больше фиолетовых туч и чёрного леса, нет цепей и холодного камня, нет вражды между нашими народами и проклятых земель между нашими странами. Только мы. И так мне сладко и больно одновременно, что даже если прямо сейчас мою грудь пробьёт нож – ничего не почувствую.

– Я же… спор проиграл, – бормочу, а сам улыбаюсь до ушей. Элми тоже улыбается и прижимается лбом к моей щеке.

Барабаны рокочут всё громче, так что новый удар грома даже не слышу – только чувствую, как содрогается и жертвенный камень, и земля под ним. Открываю глаза и вижу над нами Адри-элль – глаза сверкают белым огнём, в занесённой руке каменный нож. Рвусь из последних сил в сторону Элми – заслонить, спасти… как вдруг в барабанный гул врывается звонкий лай, а миг спустя Адри-элль сбивает с ног здоровущий варгособ. Неужто она меня уже пырнула, и это мне перед смертью видится?! Кошусь на свою грудь – нет, вроде не пырнула. Оборачиваюсь – варгособ стоит на траве, прижимая лапами Адри-элль, та бьётся и визжит, а на спине варгособа сидит Громильда в полевой форме.

Отыскала-таки инструкцию!

– Товарищ старшина, ложитесь! – кричит она.

– Я и так уже лежу! – ору в ответ, но сам себя не слышу – так вокруг шумно. В котловину бегут варгособы с орками и орчанками на спинах – не по лестнице, а прямо по отвесным скалам, ловко перескакивая через прикованных пленников. Прихвостням Адри-элль уже не до музыки: хватают луки, дерутся с нашими на мечах, а иные барабанами швыряются, но внезапность сыграла в нашу пользу. Даже немного обидно, что о первой битве, которую я в своей жизни видел, и рассказать-то нечего – наши врагов окружили, и те быстро капитулировали. Но меня сейчас больше волнуют цепи, которые, стоило Адри-элль отвлечься, скатываются с меня и Элми. Она бросается ко мне, я к ней, и в этот момент меня перестаёт волновать вообще всё.

Фиолетовая спираль в небе ещё недовольно погромыхивает, но песенка спета. К тому времени, когда мы с Элми сползаем с камня, небо уже чистое, а пленные эльфы сидят на травке смирно. Одна Адри-элль продолжает вырываться, вся красная от злобы:

– Ну, держись, девчонка! Думаешь, я одна? Да у меня сторонники по всей Нильвии, да они…

Громильда заносит над ней бердыш. Адри-элль выставляет руки наверх, кричит что-то, но ничего не происходит, как будто вся её магия улетучилась вместе с фиолетовыми тучами. Она таращится на свои руки, точно впервые их увидела, и испуганно скулит. Элми поднимает руку:

– О бесстрашная Громильда-элль! – Громильда от неожиданности чуть не роняет бердыш себе на ногу. – Прошу, сдержи свою карающую длань! Сохрани жизнь принцессе, пока она не вернёт разум всем, кого украла. Пусть её судят Его Величество и ваш Тёмный Владыка.

– Ты за это заплатишь! Ты – никто! Тебя никто не послушает! – визжит Адри-элль, но варгособ тихо фыркает у неё над ухом, и она опять затихает. Я кладу руку на плечо Элми и понимаю, что она вся дрожит. Прижимаю её к себе:

– Не боись, Элми-элль. Мы тебя в обиду не дадим. И родных твоих тоже.

Элми обнимает меня. Всё ещё дрожит, но обнимает, и снова улыбается. Не зря наши старики говорят: доброе слово и варгособу приятно.

И эльфу.