Яблоневый сад

Финал назначили на вечер завтрашнего дня.

Почти все женщины в таверне «Старый штамп» украсили себя цветами. Здесь должен был, по их расчётам, остановиться на ночь фаворит турнира. На дворе стоял бесцветный октябрь, и представить, откуда в городе вдруг взялись подснежники, жёлтые крокусы, синие пролески и другие признаки весны, было чрезвычайно трудно.

«Почти» случилось из-за Дженты. Пока все украшали себя цветами, она изукрасила владельца соседнего заведения: он подал эль, в который, судя по едва уловимым нотам полежавшей тряпки, недавно её самую и окунули. Пришлось по бесцветному холоду возвращаться к «Штампу», к знакомым лицам и знакомым разговорам. Зато теперь Дженту не волновало, что там за месяц стоял на дворе: главное, что перед ней стояла кружка сидра из осенних яблок, и представить, откуда он взялся, было чрезвычайно легко.

Глоток, и вот – сад, где собирают те яблоки. Красно-зелёная сладость, аромат шершавый, без пяти минут шипучий; там, где на плодах треснула кожица, поблескивает, пузырится сок; над пёстрым благоухающим ковром кружат мошки, падает золотистая листва...

Джен собиралась украсить себя таким венком уже завтра. «Только он и вправду зо…»
– Его зовут Элий! – к Джен подсела, стукнув кружкой по столу, оглушительная Брасс.
– Фигелий, – с готовностью отозвалась Джен, – разучили имя, молодцы. Только оно от него и останется.
Джен поправила лютик, выбившийся из рыжих локонов Брасс.
Когда-то и у неё, Дженты, были косы до пояса. А потом её отцу, который зарабатывал на жизнь турнирами, прострелили голень, и его дело перешло к Джен. Косы пришлось отрезать, а дивный каштановый цвет за годы схваток рано, слишком рано потерялся в серебре.
– И не помилуешь? Если победишь? – Брасс опрокинула в себя добрую половину кружки.
– Во-первых, миловать в финале не дозволено. Во-вторых, – Джен поморщилась, – что значит «если»?
– Говорят, волшебник он, – шепнула Брасс.
– Волфебник, – повторила, раскуривая трубку, Джен.
– Сказитель, – прошептала Брасс.
– Што шкажывает?
– Будущее!
Джен закашлялась.
Применять свой дар на Состязании не запрещали. И если боец мог видеть ближайшее будущее – горе его сопернику.
– И далеко? – уточнила Джен.
– Уже тут! – воскликнула Брасс.
– Нет, будущее – далеко видит?
– Тс-с!
К Джен, шикая, подсели смуглая Мерка и черноглазая Тин. Отсюда открывался хороший вид на зал.

В который, скрипнув дверью, вошёл Элий.
На миг в зале повисла тишина. Только Джен громко сказала:
– Seċrin bašenta.
- Чего? – удивилась Брасс.
– Приветствие, – сказала Джента, – мой язык.
Она покосилась на силуэт новоприбывшего.
– Мать, да он карлик! – радостно констатировала она.
– Он выше тебя, – фыркнула Тин.Все разглядывали Элия. В Состязании он участвовал впервые, хоть и не был юн – может, немного младше Джен. Ворвался незнамо откуда в турнирную сетку, как золотая рыбка.
Неказистая рыбка, отметила Джен. Покатый лоб, глубоко посаженные маленькие глаза, большой нос, безгубый рот – и чего к нему липнут женщины?
– Страшный-то какой, – тихо сказала Джен.
– Ты потому их и меняешь, как перчатки свои вычурные, – проворчала Мерка, – всё-то рогулю тебе надо к кажному лицу приставить…
– Рогулю?
– Ну.
– Какую рогулю?
– Золотое печение.
– Сечение?
– Ну!
– Откуда ты о нём знаешь?
– О нём все…
– Нет, не все! Какой нынче год? Схлопочешь штраф за анахронизм, – прошипела, понизив голос, Джен. – Не торопи события. И они не вычурные, – добавила она, нежно поглаживая перчатки, висевшие на поясе, – просто дорогие.

Элий оказался громким и весёлым; но что-то в его голосе тревожило Джен.
Одарив набежавших барышень комплиментами и улыбками, рассмешив их и угостив пенным, он – к нескрываемой радости Брасс – подошёл к их столу, доски которого Джен вдруг стала изучать с интересом учёного-древоведа.
– Добрый вечер, – прогрохотало над ней.
Было слышно, что Элий улыбается, но что-то в том, как он складывает буквы в слова – неуловимое для местных – заставило Джен похолодеть. Нечто воображаемое в её животе медленно сворачивалось в упомянутую Меркой рогулю. Так говорили только…
– Чем обязаны? – прощебетала Брасс.
Джента взглянула на Элия исподлобья.
«Будь ты проклят. Ещё раз. И ещё».
Так говорили только они.
Джен встретила взгляд таких же, как у неё, тёмно-золотых глаз. По глазам узнавали их – людей из краёв, имя которых ныне забыто.
Детям тех краёв боги жаловали редкие дары: смотреть в минувшее и грядущее, повелевать погодой, слышать звёзды – кому что.
Как дети, тогда ещё – светлоглазые, распорядились этими дарами? Обратили их в товар: магию меняли на золото; золото – на удовольствия. Пьянство, разврат и жажда власти сгубили их: боги, подарившие им волшебство, позолотили им глаза, разрушили их города. Теперь маги скитались по миру – разъятые, проклятые, обречённые продавать чудеса где придётся.
– Во–первых, вы прекрасны, – Элий поцеловал веснушчатую ручку Брасс.
Из-за жёлтых глаз, короткой бороды и ехидной улыбки он напомнил Джен большую кошку.
Значит, он и правда мог увидеть будущее. А ещё…
– Во-вторых, тут кто-то обещал, что… «Раскрошит мне череп»?.
– Послышалось? – пролепетала Брасс. – Так и знала, что это гадость какая-то, Джен, дура ты, – добавила она шёпотом.
– Что сделаешь, коль так и будет? – пожала плечами Джен.
– Не будет, – пообещал Элий.
«Как же, как же».
– Поведай нам, как будет, о сказитель, – скривилась Джен.
– Завтра? – уточнил Элий.
– Спойлер! – взвизгнула Брасс; тут же хозяин таверны выволок её из–за стола и повёл штрафовать.
– Мне не будет равных, – предрёк тем временем Элий.
– Он победит? – тихонько уточнила Мерка.
– Нет, – ответила Джен.
– Да, – ответил Элий.
На языке, понятном только им, Джен посоветовала Элию вернуться к барышням.
Он последовал совету.

Спустя час и три пинты настал её черёд подойти и, покачиваясь, нависнуть над ним.
– Поговорим о времени, – сказала Джен, стараясь не растерять слова.
– Восемь сорок, – сообщил Элий, бросив взгляд на браслет на запястье.
– Оштрафуют, – предупредила Джен, усаживаясь рядом, – о другом времени. О будущем.
– Первом или втором? – уточнил Элий.
– В том-то и дело, – она подняла палец, – что их гораздо больше…
– К чему это? – спросил кто-то.
– К тому, – Джен понизила голос и приняла ужасно таинственный вид, – что и провидца можно одолеть, коль сам себя обманешь.
– Это как? – Тин села по правую руку от Элия.
– Время – не линия, – принялась объяснять Джен, – перед нами – россыпь случайностей. Но и осознанный выбор. Варианты действий бесконечны, поскольку свободная воля…
– Леди, усыпишь гостей, – к ним подошла хозяйка, – закажи что-нибудь и, ради бога, избавь нас от этого merde.
– Хорошо, – сдалась Джен, – принесите всем лучшего сидра.
– Выйдет недёшево, леди.
– Несите, – повторила Джен, – я хочу лучшего. Так вот! – глаза её загорелись. – Достаточно переменить намеренье в последний миг. Захотеть всё сразу. Выбрать нежданное.
– Не понимаю! – Брасс стукнула ладонью по столу.
– Ладно, – сказала Джен, – вот вам пример. Пускай сказитель угадает, кого из вас я поцелую.
Брасс заговорщицки наклонилась к Элию и очень громко прошептала:
– Джен-то не по девкам. Тебя и поцелует. Ставлю золотой!
– Не слушай её, – прошипела Джен, – предсказывай. Только вслух не говори, чтоб по–честному.

Джен медленно обошла стол. Женщины поддразнивали её.
– Тихо! Вас много, а я одна! – смеялась Джен.
Потом она вернулась на своё место.
И поцеловала Элия. В щёку – щетина уколола губы.
– Вот это поворот! – Брасс протянула Элию раскрытую ладонь.
– Не угадал, – признался он.
– Отдай сказительнице золотой, – распорядилась Джен. – Ну, за триумф!
Она не глядя схватила кружку и осушила её несколькими глотками, достойными почти-триумфатора
Лучший сидр был странным.

Влажные краснобокие плоды, свет сквозь кряжистые ветви, белый яблоневый цвет, гул медоносных пчёл, талый снег; и в этом же саду – вдруг – хищные цветы; на верхушках стеблей – зубчатые створки; внутри – ароматная красная мякоть; пчела садится в липкую розовую сердцевину – капкан захлопывается.

– Сопьёшься, мать! – крикнула Брасс.
Джен её не слышала. Она искала взглядом хозяина таверны.

Через несколько минут, сопроводив его в подсобку и схватив за грудки, Джен вежливо интересовалась составом поданного ей напитка.
– Даже не знаю такого растения, – хрипел хозяин.
– Дионея лофиус, – осведомляла его Джен, – самый дорогой и действенный ингредиент любовных зелий. Откуда, – она скрипнула зубами, – в вашем пойле приворотное?
– Нет там такого, – выдохнул он, – попробуй из бочки, нет там такого.
Джен попробовала. Никаких плотоядных растений.
– Это тебе плеснули, – сказал хозяин.
– И кто?
Хозяин ощерился:
– Вот и узнаешь.
– Похихикай мне ещё, старая крыса. Нажалуюсь в Тавнадзор, – прорычала Джен.

Возвращаться к столу не хотелось.
Вот, значит, как Элий подкреплял свою уверенность в зыбком завтра.
Тот, кто влюблён, конечно же, сдастся сопернику. Сам подставит шею под меч.
«Как бы не так, как бы не так».
Джен заплатила хозяйке за комнату и поднялась к себе.
Она пыталась заснуть, но снизу доносились голоса, хохот Элия. Джен хотелось ещё раз увидеть эту наглую морду. Задать пару вопросов.

Он поднялся к себе через час.
Джен ждала его в коридоре.
– Ждёшь кого-то? – улыбнулся Элий.
– Где же твои девчонки-на-ночь? – Джен заготовила вопрос заранее, но теперь, надо признать, он несколько померк.
– Одна – вот, – он указал на неё.
Джен решила его поколотить.
Потасовка закончилась очень быстро: Элий был сильнее, и через мгновение прижал её к стене.
– И вправду, – выдохнула она, глядя на него снизу вверх.
– И вправду на ночь? – уточнил Элий.
– И вправду карлик, – вздохнула Джен.
– Час драматичных признаний?
– Час расплаты, – Джен грозно сдвинула брови, – за нечестную игру.
Она старалась злиться. Ещё чуть–чуть ярости – и она сможет оттолкнуть его.
Но пламя ярости не занималось; на его месте только что-то медленно плавилось, и Джен почему-то нравилось, что Элий прижимается к ней, не давая шевельнуться.

Ещё нравился его голос – тихий, над самым ухом:
– Нечестную? Я даже дар не скрываю.
– Брехня. Предсказатели – редкость. Придумал лже-дар, а сам травишь…
– Чего ты хочешь? – зло перебил он.
– Хочу знать будущее, – ухмыльнулась Джен.
Скрипнула дверь.
– Какого дьявола вы тут шумите? – в проёме появился заспанный постоялец.
– У нас военный совет, – отрапортовал, не глядя в его сторону, Элий.
– Э, а я думал, вы это, – мужчина почесался, – соперники.
– Мы объединились, – любезно сообщил Элий, – чтоб замахать других соперников.
– Э, ого–го, – изумился тот, – а где ваша доска такая?
– Какая?
– Ну, с фигурками.
– Так в комнате, – выдохнул Элий, – спокойной ночи, – выразительно добавил он.
Затем открыл дверь в комнату и сделал приглашающий жест.
– А у тебя там точно есть доска с фигурками? – уточнила Джен.
Элий сграбастал её и втащил в комнату.

Спустя пару часов они провалились в один и тот же сон. В нём по песку арены катились головы врагов. Песок превращался в росистую траву, а головы – в румяные яблоки.

Проснувшись на рассвете, Джен разглядывала сопевшего рядом Элия.
И себя; покрасневшие колени саднило; тут и там на мягкой белой коже розовели следы от щетины. Она чувствовала, как припухли нацелованные губы, как едва ощутимо болело внутри, как пахнут Элием её волосы, руки, сгибы локтей.
Её почти раздражало, что этот некрасивый самодовольный человек оказался хорошим любовником. Ни тебе мягкого холодного живота, ни неуклюжих рук – ничего такого, что враз могло бы оттолкнуть. Разочарование не явилось.
Ей хотелось его – ещё и ещё.
«Но любовники, даже очень хорошие, это всего лишь любовники. А золото – это золото».
Она попыталась вообразить, как раскалывает эту светлую голову, как отделяет её от туловища ударом меча. Не вышло.
Джен прикоснулась к плечу Элия, тронула жёсткую курчавую поросль на его груди. Представила усилие, с каким нужно будет вогнать в эту грудь, где билось большое сердце, клинок.
Её замутило.

Вскоре Элий проснулся; подтащил её к себе
– Скажи, какой у тебя дар? – сонно пробормотал он.
Джен заглянула в львиные глаза.
Посерьёзнела. Задумалась.
– Ты не заметил, что ли?
Элий расхохотался; заставил демонстрировать ещё разок.

Джен не разрешила прикасаться к ней, и теперь он казался беззащитным – обнажённый, распростёртый перед ней, медлительный, горячий ото сна, дрожащий. Она улавливала каждый прерывистый вдох, каждое движение рук, судорожно комкавших простынь – он отзывался на малейшее движение её языка.

А потом запретил курить в комнате.
Накинув тёплое покрывало, Джен спустилась во двор. Закурила и посмотрела на небо. Гладкое, бледно-серое, оно напоминало страницу дешёвой книжки – почти пустую; глава закончилась в самом её верху.
– Ты была с ним, да? – раздалось за спиной.
Тин – пьяная; заплаканные глаза.
– Говорят, – протянула Джен, – тех, кто так начинает разговор, злые колдуны сажают в коробку с прозрачной стенкой, и люди на них пялятся каждый вечер… Ну чего ты?
Тин плакала.
– Я сделала всё, – всхлипнула она, – почему ты?
Джен увидела на шее девушки длинную цепочку, а на ней – миниатюрный глиняный сосуд.
– Много отдала за приворотное? – тихо спросила Джен.
Тин кивнула.
– Оно его не берёт? – спросила она.
– Меня.
Тин уставилась на неё.
– Меня, – вздохнула Джен, – не берут зелья. Я всегда чувствую их. Узнаю. А они не причиняют мне вреда. Такой дар.
Тин пыталась сообразить.
– Я случайно взяла его кружку, Тин. Мы рядом сидели.
– Хочу быть с ним, – пьяно промямлила девушка.
И будешь, подумала Джен, если очень захочешь, ты ведь красавица. Будешь его слушать. Заботиться о нём. Терпеть его. Ценить.
Но вместо этого сказала:
– Всегда есть завтра.
Тин помотала головой.
– Не всегда.

Закрыв за собой дверь в комнату Элия, Джен с минуту стояла неподвижно. Хотелось лечь к нему; согреться.
Развести камин – и сидеть у огня, грея в котелке пряный сидр. Звёздочки бадьяна, запьянев, вообразят себя небесными светилами. Сушёная гвоздика попытается зацвести, обжигаясь. Языкастое пламя не будет гаснуть – только танцевать. А поленья – трещать по душам, невзирая на то, что к утру станут пеплом. Дым, дух востока, скрытый в коробочках кардамона, запах яблок – невыносимо летний. Вот и всё, что нужно. По правде говоря, так и хотелось провести здесь, с Элием, ещё день.
Ещё много дней. Хотелось говорить с ним. И целоваться.
И победить.
И уступить.
Словом, всё сразу.

«А ещё его можно убить», – подсказал золотистый голос.
Одно движение – и сомнений в том, что сегодня она победит, не останется.

«Золото есть золото».

Октябрьское утро вытягивало из комнаты цвета, и в мутном зеркале Джен почудились серебристые глаза – светлые, как у её далёких предков.
Она ещё раз взглянула на спящего Элия, запоминая его черты, и вышла из комнаты.

Элию снилось, что вороной конь уносит всадницу – лица не разглядеть – прочь от города, мимо полей, припорошенных первым снегом.