Кукла Маша

Кукла Маша

За окном было серо и мокро. Дождь начался ещё утром. Он был мелкий и нудный. Он не барабанил, не хлестал, а терпеливо, с самого утра, выстукивал по окну одну и ту же фразу: «тук-тук-тук».

Миша сидел на кровати, поджав под себя ногу, и просматривал так называемую «ленту» в какой-то очередной социальной сети. Ролики сменяли друг друга: кто-то смеялся, кто-то распаковывал посылку, кто-то хвастался своим завтраком. Миша смотрел и не понимал, зачем люди выкладывают всё подряд — радость, грусть, еду, прогулки, но ленту не закрывал, потому что сидеть и просто грустить было бы еще скучнее.

Телефон слегка вибрировал от каждого нажатия на буквы на экране телефона. Миша уже не помнил, что хотел найти. Кажется, искал обзор новой игры, в которую уже успели поиграть все его одноклассники. Но мысли об этой «новинке» не лезли в голову, потому что в голове было другое — мамин приказ собрать игрушки.

Миша поднял глаза и посмотрел в сторону некогда бывшей «штаб-квартиры». Так он называл свой детский уголок. Там стоял старый письменный стол, который перекочевал из маминого кабинета. Столешница была исцарапана, в одном месте выжжена. Это Миша несколько лет назад пытался разжечь сигнальный огонь спичками, которые ему удалось тайком от мамы взять на кухне. Над столом висела самодельная карта королевства, нарисованная на ватмане. Там были искусно прорисованы и горы из подушек, и река из синего шарфа, и даже пещера страха, что под кроватью. Справа от стола стояли два шатких табурета, накрытые уже полгода старым пледом. Это Миша оборудовал «наблюдательную вышку», но он так и не успел ее опробовать. А под столом хранились «стратегические запасы»: штабной планшет из куска картонной коробки, бинокль без одного окуляра и, конечно же, провизия — еда, тщательно вылепленная из пластилина им самим. На полу, прямо под стулом, была дыра. На одном из своих последних приключений с игрушками Миша вырезал дыру в линолеуме — «люк» на случай эвакуации из штаба. А на полках в шкафу возле стола теснилась его армия: разведчица кукла Маша, связной малыш Саша, интендант крокодил Гена, штурмовик тигр Тимур, а еще солдатики, робот Железяка, плюшевый заяц Федор, который уже около 5 лет был одноглазым, и прочие.

Штаб-квартира пахла чем-то особенным. Это был запах старого дерева, пыли и еще чего-то теплого и давно забытого. Миша испытывал странное чувство, он понимал его, но не мог дать этому название. Он еще не знал слова «ностальгия», но именно ее он и испытывал. Здесь Миша провёл не один вечер, совершая со своими игрушками немало подвигов. Они сражались с драконами, строили космические корабли, спасали принцесс. Всего и не вспомнить. Каждый день мальчик умудрялся придумывать что-то совершенно новое и непохожее на прежнее приключение. Даже когда он уже перестал в них играть всерьёз, он всё равно иногда садился на табурет, окутанный фиолетовым пледом, и придумывал новые авантюры.

Уголок обещали убрать ко дню рождению мальчика. Вместо него поставят игровую приставку, а к ней новый монитор.

Миша вспомнил о как будто бы совсем недавних приключения. Новая игра, о которой он вчера мечтал на перемене, вдруг показалась чужой и ненужной. Наверное, это кто-то другой будет сидеть, уткнувшись в монитор, а он сам втайне будет сидеть на полу среди игрушек и придумать новый сюжет для увлекательной игры. Мальчик отвернулся от угла. Он понимал, что никому не хотел отдавать свои игрушки.

— Миш, ты слышал меня? — из коридора донесся мамин голос.

Он не слышал, о чем она говорит, но уже понимал. На кухне звякнула только что помытая чашка. Мама выглянула в дверной проём, вытирая руки полотенцем.

— Я говорю: вечером, когда дождь утихнет, поедем к тёте Оле. Настя уже подросла, ей будет интересно. Так что сегодня собери свои старые игрушки — те, с которыми уже не играешь.

— Какие «старые»? — Миша нахмурился, хотя прекрасно понял.

— Ну те, что в углу. Всё равно ты в них уже не играешь. Ты же сам попросил. Полгода выпрашивал. Папа уже монитор присмотрел. Приставку твою поставим.

Миша промолчал. Телефон, автоматически снова взятый полминуты назад в руки, сам собой выключился, экран почернел, и в этом чёрном зеркале он увидел своё отражение: хмурые брови, чуть взлохмаченные волосы. Ему вдруг стало не по себе.

— Договорились? — переспросила мама, не дожидаясь ответа, и скрылась на кухне.

Дождь за окном словно услышал разговор. Он припустил сильнее. По стеклу побежали тяжёлые капли, одна догнала другую, и они вместе скатились вниз, исчезли за рамой окна.

Миша сполз с кровати и подошёл к шкафу и взял в руки первую попавшуюся игрушку — куклу Машу. Маша смотрела на него стеклянными глазами. У неё было криво пришито левое ушко — Миша сам чинил её в пять лет, торопился из-за наступления армии противника. Тогда он плакал, потому что она уже не была такой красивой, но мама его успокоила: «У каждого из нас, даже у игрушек, есть шрамы, которые и делают нас собой, дарят душу».

Он почему-то не мог заставить себя положить Машу в пакет. Глупо, конечно. Просто игрушки. Он уже не маленький, но Миша вдруг почувствовал, что в горле запершило.

— Ну, — сказал он тихо, как будто оправдывался перед кем-то. — Ещё успеется.

Он поставил куклу обратно на столик, отошёл к кровати и лёг лицом в подушку. Дождь стучал по крыше, по стеклу, по железу. Миша закрыл глаза — и вдруг сквозь шум воды ему показалось, что кто-то очень тихо, почти шёпотом, сказал:

— Не плачь. Мы ещё успеем.

Он резко поднял голову. В комнате никого не было. Только дождь.

Миша резко приподнялся.

— Кто здесь? — спросил он шёпотом.

Никто не ответил. Капли за окном всё так же стучали, но уже не так навязчиво, как ему казалось часом ранее.

— Показалось, — сказал Миша сам себе.

Он хотел снова взять телефон, который лежал с потухшим экраном на одеяле. Миша потянулся к нему, затем сразу отдернул руку. Мальчик понял, что что-то изменилось.

В комнате стало тише. Дождь будто бы притих. А потом Миша услышал другой звук. Он был лёгкий, сухой, как шорох переворачивающейся страницы. Он повернул голову.

В районе «штаб-квартиры» шевелились игрушки. Миша замер. Он подумал, что это игра света. Вечер уже наступал, лампу не зажгли, по комнате начали ползти первые тени.

А кукла Маша смотрела прямо на Мишу.

— Ты слышал? — спросила она тихо. Ее голос был не громче дождя, но Миша расслышал каждое слово.

— Что? — выдохнул он.

— Мы говорили: «Не плачь». — повторила Маша.

Миша хотел сказать, что ничего не было, что это ветер, что он уснул на одну минуточку, но вместо этого он спросил:

— Вы… вы правда… живые?

Маша не ответила. Вместо неё с полки спрыгнул тигр Тимур. Приземлился на пол, пошатнулся. Половина усов у него всё так же торчала в разные стороны.

— Живые? — фыркнул Тимур. — Мы всегда были живые. Ты просто забыл.

— Ну, или перестал замечать, — добавил крокодил Гена. Он неуклюже слез со стеллажа, и провел пальцем по носу так, словно поправлял очки. — Кхе-кхе, здравствуй, командир. Давно не виделись.

Миша на кровати, поджав ноги, и смотрел, как его игрушки одна за другой оживают. Солдатики в одно мгновение слаженно выстроились в шеренгу на полу. Робот Железяка с пластилиновой ногой проковылял вперёд, опираясь на стул. Мальчик уже и забыл, как когда-то заботливо вылепливал эту ногу после того, как того, как была потеряна на даче его «родная» нога.

— Долго мы тебя ждали, — проворчал хриплым голосом он. —А мы тут пылимся уже, между прочим.

Только плюшевый заяц Федор остался лежать на боку. Он приподнял голову, вернее, ту сторону, где был его единственный оставшийся глаз, и сказал с паузами:

— А я… говорил… что он придёт. Всегда говорил.

Миша наконец смог выдохнуть.

— Я сплю! — подумал он, сказав это вслух.

— Нет, — тихо, как подобает разведчице, ответила Маша. Она подошла ближе к мальчику. Миша смотрел на её криво пришитое ушко и про себя по-доброму посмеялся. Кукла продолжила:

— Не спишь. Мы позвали тебя. Потому что…

— Потому что ты уходишь, — закончил за неё с умным видом Гена. — Мы знаем, что ты отдаешь нас Насте. Мы всё слышали.

— И решили, — тигр Тимур стукнул мягкой лапой по полу, — что заслуживаем последней игры с тобой.

Миша сглотнул. Его сердце колотилось где-то в горле.

— Какой игры? – сказал мальчик со все еще испуганным лицом.

Игрушки переглянулись.

— Самой настоящей, — сказала Маша. — Как раньше. Ты будешь командиром. А мы — твоей армией. Только в этот раз всё по-настоящему.

— Прямо здесь? — спросил Миша, все еще не веря, что взаправду.

— Прямо здесь, — кивнул Гена. — И не здесь одновременно.

Он подошёл к стене и тронул самодельную карту своего выдуманного давно собственного королевства. Как вдруг карта замерцала, а горы из подушек тут же, на ватмане, стали объёмными, река из синего шарфа потекла прямо по бумаге с журчащим звуком, и откуда-то потянуло ветром — сырым, как за окном, но чужим и вместе с тем невероятно притягательным. Миша только заметил, что его комната стала огромной. Потом он через мгновение понял, что это он стал настолько крохотным, что мягкие игрушки были на голову выше него самого.

— Ты же любил туда ходить, — сказал Тимур. — В королевство. Пойдём. В последний раз. Пожалуйста! У нас мало времени.

Миша посмотрел на игрушки, а затем на давно нестиранную Машу с её грязным, стареньким, но добрым лицом, на Гену, который бесшумно щёлкал плюшевыми зубами от волнения и на солдатиков, замерших в ожидании команды своего хозяина.

За окном всё еще лил дождь. Но здесь, в комнате, стало тепло.

— Идём, — уже более уверенно сказал Миша и шагнул в ту сторону, куда подзывал его манящий невидимый ветер.

Пол под его ногами стал мягким. Он опустил глаза. Это был не линолеум, а мох, настоящий зелёный мох, который пах лесом и дождём. Комната исчезла. Вместо стен появилось серое небо, но без туч, а самое что ни на есть голубое, а впереди, на расстоянии вытянутой руки, высилась гора из подушек. Они были огромные, в наволочках в синюю полоску, и из их складок торчали пружины. Эту гору Миша придумал в шесть лет, и вот уже четыре года он гордился этой деталью своего выдуманного мира.

— Ну что, командир, — сказал Гена. От волнения у тоже довольно старенького крокодила иногда у него выпирает обивка в районе живота. — Вперёд?

Миша кивнул. Он ступил на первую подушку — та прогнулась, но выдержала. Пружины больно впивались в подошвы, даже сквозь мягкие тапочки, которые вместе с мальчиком уменьшились в размере. Игрушки карабкались следом. Тимур цеплялся когтями за ткань, солдатики лезли как профессиональные альпинисты, цепляясь друг за друга. Железяка скрёб металлическими руками, оставляя в наволочках маленькие дырочки. Заяц Федор вообще не мог лезть, потому что он давно потерял форму. У него не было нормальных лап, передние болтались как тряпочки, потому что набивка игрушки неравномерно сбивалась в комочки, а задние были набиты так плотно, что не сгибались. Он вообще не мог ползать, только перекатываться с боку на бок, как бревно, а по склону из подушек, где пружины впивались в ткань, а наволочки скользили, катиться было невозможно — Фёдор тут же застревал в складках или начинал скатываться вниз. К тому же его единственный глаз смотрел немного в сторону, и он не видел, куда ставить лапы. Поэтому он кряхтел, беспомощно дёргал обрубками и в итоге просто лёг на спину, сдаваясь, пока Гена не взвалил его на себя.

— Тяжелый, — проворчал крокодил. — И всё время молчит.

— А ты не жалуйся, — ответил Фёдор своим одноглазым боком и подмигнул Мише, который смотрел прямо на него.

Высота уже была довольно внушительной, еще чуть-чуть и они окажутся на высоте облаков. Кажется, в этом мире они были из паутины. Миша узнал одно такое кривое облачко, похожее на паутину, что висела у него над кроватью в левом углу. Только там она пугала, а здесь плыла высоко и казалась почти красивой.

На полпути Миша поскользнулся. Подушка под ним сложилась гармошкой, и он полетел вниз с обрыва, но Тимур успел схватить его за рукав.Мальчик повис на краю. Пальцы скользили по скользкой ткани, подушка под ним сложилась гармошкой, ноги болтались над пропастью.

— Держись, командир! — крикнул Тимур. Он лёг на живот, свесил лапу, схватил Мишу за запястье. Когти впились в домашнюю льняную рубашку мальчика, но тигр не мог вытянуть его, а лапы у тигра были слишком мягкие, игрушечные, мальчик был тяжелее, чем он думал.

Миша сорвался. Он попытался ухватиться за край подушки, но пальцы соскользнули. Тимур прыгнул следом, но не достал. Миша пролетел мимо выступающей пружины, зацепился за неё штаниной и замер.

— Мы сейчас! — крикнула Маша.

Солдатики выстроили живую лестницу. Главный солдатик Рома скомандовал, и они, держась друг за друга, свесились вниз верх ногами. Алёша, солдатик с вилкой из детского набора посуды вместо штыка, оказался самым нижним.

— Хватай! — крикнул он, протягивая вилку Мише.

Рома был самым последним в этой цепочке. Он крикнул: «Тяни!» Тимур и Гена ухватились за его ноги, солдатики вцепились друг в друга покрепче. Вся цепь поползла вверх. Миша, вцепившийся в вилку Алёши, поднимался вместе с ними. Через минуту он уже сидел на краю обрыва.

— Спасибо, — выдохнул мальчик.

— Мы же армия, — ответил Алёша, отряхивая вилку. — Так положено, — прошепелявил он.

Наконец они добрались до вершины. Миша огляделся и замер. Гора оказалась не одна. Рядом, в нескольких шагах, высилась вторая — точно такая же, с такими же полосатыми наволочками и торчащими пружинами. Между ними зияла широкая трещина, дна которой не было видно.

— А я и забыл, — тихо сказал Миша. — Их же две.

Он провёл рукой по лбу, вспоминая. Когда ему было шесть, он попросил маму сложить все подушки в две кучи. «Зачем?» — спросила мама. «Чтобы между ними был обрыв. Тогда дракон не перепрыгнет». Мама тогда засмеялась, но подушки сложила. Две горы — это была его любимая деталь. Дракон, который жил под кроватью, якобы боялся высоты и не мог перелететь через пропасть. Так Миша придумал себе защиту, которую во время игр периодически снова выстраивал снова в две кучи, вернее, горы.

А потом вырос и забыл.

— Смотри, — сказал Тимур, ткнув лапой вперёд. — Мост.

Миша подошёл ближе. Мост раздваивался. Слева шёл ровный ряд крепких с виду досок — дубовых и блестящих. На каждой из них золотом горели надписи: «Завтра», «Потом», «Когда-нибудь», «Как-нибудь», «Не сегодня». Тропинка уходила в туман. Справа виднелись доски похуже. Они были серые и шершавые, а на них точно так же красовались надписи, только другие: «Сделать», «Признаться», «Попрощаться», «Шагнуть», «Сказать правду». Тянуло от них чем-то тоскливым, наступать не хотелось. К чему вел этот путь тоже не было видно из-за тумана, окутавшего другую вершину

Миша наморщил лоб:

— Я не рисовал такого! Я не помню никакого моста между горами!

Маша покачала головой. Она не спешила с ответом. Она вообще никогда не спешила, в отличие от Гены, который вечно хотел казаться главным стратегом. Маша была старше всех. Она помнила Мишу еще в пелёнках, потому что её держала в руках его мама, когда сама была маленькой, а потом мама выросла и отдала куклу Мише. Так Маша стала хранительницей не только игрушек, но и тех детских секретов, которых Миша уже и сам совсем давно не помнил.

— Ты прав, — тихо сказала она. — Это мост «Никогда». Ты его не рисовал. Мы придумали его сами. Это наша последняя игра, командир. Для нее мы создали новые испытания. Они помогут тебе закончить эту игру и вернуться обратно, в настоящее.

Вперёд выступил крокодил Гена и хотел что-то добавить про очередную придуманную им тактику, но стоило Маше посмотреть на него, как он замолчал. Она была старше и мудрее. Это признавали даже самые умные игрушки.

Миша постоял, разглядывая доски, потом показал на левую сторону, где золотились «заманчивые» надписи.

— А туда идти можно? — спросил он. — Выглядят крепкими.

Маша не ответила сразу. Она тихо вздохнула, поправила платье, и сказала:

— Помнишь, в прошлом году ты хотел найти ногу Железяки, которая потерялась на даче? Ты взял клей, а ногу так и не нашел в те разы, когда там бывал. Мне ты признался, что даже не пробовал ее найти, а потом сказал: «В следующий раз». И так было постоянно. А пластилиновая нога Железяки уже отваливается. Потому что «в следующий раз» так и не наступило.

Железяка за спиной скрипнул, но ничего не сказал. Ему будто бы было стыдно, хотя его вины в этом нет. Он только опёрся на палку крепче.

— А ещё, — добавила Маша, — несколько лет назад ты обещал Гене сводить его в разведку за диваном в гостиной. Ты хотел сделать там секретный штаб. Помнишь? Гена ждал три дня, готовился к новой для него вылазке, а мы все переживали за него. На следующий день ты сказал: «В следующий раз». Гена до сих пор грустит, потому что никогда не был за диваном и не отправился в обещанное приключение.

Крокодил поправил очки и отвернулся. Кажется, что он заплакал, но глаза игрушки оставались сухими.

Миша опустил взгляд. Он всё это помнил.

— А те доски, — Маша кивнула направо, на серые, шершавые и с виду совершенно не притягательные доски. — На них не хочется наступать, потому что сделать сразу всегда тяжелее, чем отложить на потом, признаться нам страшно, а попрощаться — грустно.

Она замолчала, давая Мише подумать.

Гена не выдержал и сделал шаг вперёд:

— Командир, тактически левый путь выглядит выгоднее: дистанция длиннее, можно распределить силы. Но если верить Маше…

— Не надо верить мне, — тихо сказала Маша. — Ты сам проверь.

Миша подошёл к левой, блестящей доске «Завтра». Наступил краем своей тапочка. Доска негромко, но отчетливо треснула, а затем рухнула в пропасть.

— Они только с виду крепкие, — сказал мальчик.

— Как и все обещания, которые мы не выполняем, — кивнула Маша.

Миша перевёл взгляд на правый ряд. Доска «Сделать» была твёрдой, но холодной, и наступать на неё было неприятно — пальцы стыли даже сквозь тапки. Он перешагнул на «Признаться» — та заскрипела, но выдержала. «Попрощаться» — под ногой что-то хрустнуло, будто сухая ветка, но доска не провалилась. «Шагнуть» — ещё одна. «Сказать правду» — последняя, а за ней уже твёрдая земля. Миша прошёл весь правый ряд. Дошёл до конца и обернулся.

— Теперь сюда, — позвал он игрушки. — Здесь безопасно.

Гена кивнул с уважением. А если бы куклы могли улыбаться, Маша бы точно улыбнулась. Тимур первым шагнул на доски, за ним солдатики, Железяка, даже Фёдор перекатился через «Сделать».

Когда они все собрались на другой стороне, левый ряд досок с глухим стоном провалился в пропасть. Только золотые надписи «Завтра», «Потом», «Когда-нибудь» ещё светились в темноте, а потом и они погасли.

— Идём дальше, — сказал Миша.

Они двинулись дальше, вниз по склону второй горы. Позади остались развалины моста и тихий звон упавших в пропасть досок.

— Мы здесь, — сказала Маша. Она стояла рядом, теперь ростом почти с Мишу.

Река из синего шарфа текла у подножия горы, совсем близко. Шарф был тот самый, вязаный, который мама носила два года назад, пока не порвался. Миша тогда попросил его для уголка. На нем были даже те же небольшие дырочки. Это мама когда-то упустила петли. Но теперь, когда Миша смотрел на него сейчас, шарф выглядел иначе. Он был мутный, серый. Текла в нем не вода, а что-то густое, сама река имела какой-то соленый запах.

— Это река из слёз, — тихо сказала Маша. — Твоих слёз.

Миша пригляделся. На поверхности плавали пузырьки, которые лопались с тихим всхлипом. Звук напоминал плач ребенка. Это и был тот самый звук.

— А перейти можно? — боязливо спросил Миша.

Гена хотел ответить, но Маша его опередила.

— Можно, — сказала она. — Только не по камням. Смотри в воду.

Миша подошёл к берегу. Вода была все-так же тёмная, а пузырьки лопались, а потом он увидел отражение, но не своё лицо, а себя маленького. Пятилетний Миша сидел на полу и горько плакал, закрыв лицо руками. Рядом валялась сломанная машинка.

— Что это? — прошептал Миша.

— Ты, — сказал Тимур.

Вода колыхнулась, и отражение сменилось. Миша, уже будучи постарше, уткнулся слезами в подушку после того, как обиделся на учительницу. Когда мальчик увидел свое картинку в третий раз, он увидел, как он сам упал с велосипеда и плакал из-за кровавой и разодранной коленки.

— Их много, — сказала Маша. — Все твои слёзы.

Миша смотрел. Слёзы плыли по воде, как живые. Ему стало не по себе. А потом он вспомнил, как мама говорила: «Всё пройдёт, и это пройдёт».

— Знаете что? — сказал он громко. — Я помню все свои слезы.

Он помолчал.

— Но я не хочу держать эти слезы в себе, вместе с обидами на неудачи и на людей. Пусть плывут дальше.

Он улыбнулся, но не воде, не себе, а просто улыбнулся, и в улыбке была не насмешка над болью, а благодарность. Вода начала светлеть и стала почти прозрачной. Пузырьки исчезли. А отражения мелькнули в последний раз.

Река расступилась. Посередине открылась сухая тропинка. Миша пошел первым.

— Быстрее, — сказал Гена. — вдруг, долго не продержится.

Они перебежали на другой берег. Солдатики строгим строем, Железяка ковылял, Фёдор перекатился пузом, а следом за ними перебрались и все остальные.

Как только последний, Гена, перешел на другой берег, вода хлынула обратно и стала журчащей речушкой, но теперь она была прозрачной.

Игрушки двинулись следом. Только Гена прошептал Маше на ухо:

— А почему река стала как раньше? Я думал, придётся переплывать через соленые слезы.

Маша посмотрела на Мишину спину, на то, как он весело шагает вперёд.

— Потому что он перестал держать в себе слезы и обиды. Все это тяжелое и мутное было внутри Миши, а он взял и отпустил, не забыл, а просто… разрешил им быть в прошлом.

Гена поправил очки, кивнул и ничего не ответил.

— Пошли, — поторопил тигр Тимур. — Времени мало.

— Почему мало? — спросил Миша.

— Потому что игра не должна длиться вечно, — ответил Гена и снова поправил очки, которых не было, но в этот раз сделал это как-то грустно. — Ты же понимаешь это сам.

В пути каждая игрушка по очереди говорила что-то, что было связано с теплыми воспоминаниями о Мише. Маша сказала про шрам на ушке: «Будучи еще совсем маленьким ты меня починил, с тех пор я тебя не подводила!», крокодил Гена вспомнил, как его в одном из приключений использовали как мост через шарф-реку, тигр Тимур подхватил и рассказал, как он спасал штаб от нашествия пауков.

Миша шёл и слушал. В горле снова встал ком, но он не дал себе заплакать, потому что не хотел делать это перед ними, а затем подумал, вдруг снова появится река из слез, и мысли о слезах ушли куда-то далеко.

Пут преградил крупный камень, а на камне виднелась надпись, которую Миша когда-то нарисовал фломастером: «Здесь живёт дракон. Тихо!» Специально для этого он нашел самый гладкий и красивый камень на берегу Черного моря в то лето, когда они с родителями были в Крыму.

— Помнишь? — спросила Маша.

— Помню, — кивнул Миша. — Я боялся туда заходить.

— А мы тебя защищали, — сказал Тимур, и усы его, которые в моменте показались Мише настоящими, вдруг дёрнулись.

Миша посмотрел на камень, потом в темноту под кроватью. Там кто-то негромко, но отчетливо сопел. Он сглотнул.

— Он… он правда там? — спросил Миша шёпотом.

— Правда, — ответил Гена. — Мы его не видели, но сторожили кровать.

— И вы не боялись?

— Боялись, — признался Тимур.

Миша постоял, потом решительно шагнул к камню. Обошёл его. Теперь до кровати оставалось всего несколько шагов, но темнота под ней казалась густой, как чернила.

Они дошли до той самой «пещеры страха», которую когда-то придумал сам Миша. Он прозвал этим местом то самое неизведанное пространство под кроватью, потому что он его до жути боялся, думая, что там живут самые настоящие монстры и придуманный им дракон. Мама постоянно там находила потерянные вещи мальчика, сломанных игрушек или вовсе те предметы, которые там необъяснимо оказывались. По этой причине Миша считал свою маму самой смелой.

— Дальше нельзя, — сказал Гена. — Дальше — пещера страха.

— Под кроватью? — Миша поёжился. Туда они никогда не ходили во время своих приключений.

Маша шагнула вперёд и показала на темноту под кроватью.

— Там главная цель, если мы её найдём, игра закончится, по-настоящему, — сказала она.

Миша выдохнул, как бы себя успокаивая, затем развернулся лицом ко входу в пещеру и шагнул в темноту под кроватью.

Игрушки верно пошли за своим командиром.

Сначала было просто темно, потом пол стал каменным и холодным, а впереди показалось ущелье. Это были две стены из старых коробок и пыльных мешков, между которыми был узкий проход, но стоило Мише посмотреть на них, как они волшебно превратились в камень.

У входа кто-то стоял. Силуэт был маленький, сморщенный, а на нем красовался серый плащ из паутины. Они подошли к неизвестному ближе и увидели, что это был Часовой, который почти безумно что-то бормотал про себя:

— А вдруг не получится? А вдруг страшно? А вдруг я умру?

Миша остановился и спросил:

— Ты кто?

Часовой поднял голову. Глаза у него были бесконечно черные, как ночь, и пустые.

— А вдруг ты не справишься? А вдруг темнота? А вдруг ты заплачешь?

Миша повернулся к нему и захотел сказать: «А вдруг получится?» — и не смог, потому что язык будто совсем онемел.

— А вдруг не сможешь?! — закричал безумно часовой, нагоняя еще больше страха на испуганного мальчика. — А вдруг струсишь?!

— Не струшу, — сказал Миша, но тихо, почти шёпотом.

— Не слышу, — хитро захихикал часовой.

Миша сжал кулаки. Голос дрожал.

— Я… я не струшу.

— А вдруг?

Миша закрыл глаза и вспомнил, как боялся ночью спать, как боялся монстров под кроватью, как просил игрушек охранять его, но он понимал, что страх не может длиться вечно. Мальчик взял в себя в руки и, сам не веря в свои слова, сказал:

— А вдруг всё получится? — громко и четко сказал он, затем открыл глаза.

Часовой моргнул и улыбнулся, впервые за их диалог.

— А вдруг и правда, — по-доброму прошептал он и растаял, оставив клочок паутины.

Миша радостно обернулся, а игрушки все молчали и улыбались, только Тимур чуть заметно кивнул.

Проход открылся, а игрушки во главе со своим хозяином продолжили путь. Здесь было просторно и пусто. В углу, на куче старых носков, сидел дракон. Он был большой относительно игрушек и самого Миши, размером с человеческую собаку. Его чешуя переливалась словно зеленым изумрудом, а из пасти при выдохе выходил пар. Прямо перед ним лежала деревянная шкатулка с потускневшим замочком. Видимо, ее он и охранял.

Дракон поднял голову и моргнул неестественно яркими, фиолетовыми глазами.

— Ты пришёл, — сказал он могучим голосом. — Я ждал, но не думал, что ты все-таки решишь.

Миша отошел назад.

— Ты настоящий?

— А то, — фыркнул дракон. — Ты же меня выдумал, вот и настоящий.

Игрушки замерли в страхе за спиной Миши, а Маша прошептала: «Спроси у него, что ему нужно».

— Что тебе надо? — спросил Миша.

— Чтобы ты меня боялся, — коварно вздохнул дракон.

И Миша на самом деле его все еще боялся.

— А если я перестану бояться, ты исчезнешь?

— Нет, — сказал дракон, прищурившись. — Не скажу. Не все тебе надо знать.

Миша замер. Он посмотрел на чешую, на когти, на уходящий вверх пар из ноздрей и пасти, и его сердце заколотилось вдвое быстрее.

— Я боюсь, — стыдливо прошептал он. — Всё равно боюсь.

— Ну и бойся, — хитро фыркнул дракон. — Я не тороплю.

Миша стоял и чувствовал взгляд игрушек на себе, и ему было стыдно, ведь он их командир.

— А если я тебя поглажу? — спросил Миша тихо.

— Попробуй, — сказал дракон и чуть склонил голову в сторону мальчика.

Миша сделал вдох, потом ещё один, затем сжал кулаки и разжал. Мальчик медленно, очень медленно, протянул руку. Ладонь коснулась чешуи — она была тёплая, как у кота.

— Я тебя не боюсь, — сказал Миша. — Ты больше не мой страх!

Дракон моргнул, чихнул искрой — и начал уменьшаться. Стал с котёнка, потом с солдатика, потом с ладошку самого крохотного Миши. На полу лежала старая резиновая игрушка — дракончик из автомата, которого Миша давно закинул под кровать. Миша поднял его и положил в карман.

Шкатулка щёлкнула и открылась сама.

Миша подошел к ней. Она была большой относительно его, как и предметы, которые в ней находились. На самом дне лежала фотография. На ней был он в первом классе, он без двух зубов. На фото сверху расположилась белая пуговица с двумя дырочками, а на самой вершины этих «сокровищ» — сложенный листок из тетради в клетку.

Он развернул листок, который оказался в развернутом виде совсем большим. Миша узнал почерк папы, торопливый, карандашом: «Мишутка, я сегодня не смогу прийти на утренник, но я буду думать о тебе. Ты самый смелый у меня. Улыбнись — и я увижу. Папа».

— Это та записка? — спросила Маша.

Миша кивнул. Он вспомнил утренник в детском саду, когда он боялся выходить на сцену. Мама прочитала ему эту записку с холодильника. Эти слова он держал в голове весь день, а затем вышел на сцену и рассказал стих и даже не сбился.

— А что это за пуговица? — спросил Гена.

Миша поднял белую крупную, но не тяжелую пуговицу.

— Это от моей старой пижамы, — сказал он. — В пять лет мне приснился кошмар. Я проснулся в слезах, и, когда побежал к маме ночью, случайно оторвал пуговицу. Ее так и не нашли, а она лежала тут, в шкатулке, всё это время.

— А что за кошмар? — спросил Тимур.

— Не помню уже, — беззаботно улыбнулся Миша. — Наверное, что-то про темноту.

— Шкатулка хранит то, что ты боялся забыть, — сказала Маша. —На фотографии — счастливый ты, когда тебе вырвали зубы, но ещё верил, что зуб вырастет, на записке — важные слова от папы, вселяющие в тебя смелость, а пуговица олицетворяет тот самый сон, который все-таки закончился. Все это лежало здесь и дожидалось момента, пока ты сам не захочешь вспомнить про свои сильные качества.

Миша вылез из-под кровати последним, за ним полезли его игрушки. Все живые, настоящие, а комната вновь стала его обычной комнатой. Дождь за окном кончился. В стекле отражался вечерний, жёлтый и мягкий, свет.

Миша сел на пол, игрушки окружили его. Маша пристроилась на колене, Тимур лёг рядом, Гена встал по стойке смирно, солдатики выстроились в шеренгу. Железяка опёрся на палку, Фёдор перекатился на бок, чтобы видеть Мишу одним глазом.

— Ну что, — сказал Миша. Голос чуть дрожал. — Поиграли?

— Поиграли, — кивнул Гена. — Хорошо поиграли.

— Как в старые времена, — добавил Тимур и дёрнул усами.

Маша молчала. Она смотрела на Мишу своими стеклянными глазами, и в них не было слёз, потому что куклы не плачут, но Миша знал, что ей грустно.

— Ты не забудешь нас? — спросила она тихо.

— Не забуду, — сказал Миша. — Никогда.

Он обнял Машу, крепко-крепко. Она была маленькая и хрупкая, как и всегда. Потом по очереди Миша обнял Гену, Тимура, который лизнул его в щёку шершавым языком, солдатиков — всех по одному, даже Женю, самого хлипкого. Железяку обнять было неудобно, потому что он кололся железками, но Миша всё равно прижал его к себе, и прижал его так крепко, будто бы говорил: «Прости» за то, что так и не нашел его ногу. А вот Зайца Фёдора Миша погладил по голове, а тот прикрыл глаз, как будто зажмурился от удовольствия.

Потом Миша сел на корточки, посмотрел на всех.

— Кукла Маша, не плачь, — сказал он. Его голос не дрожал, наоборот, он старался говорить твёрдо, как командир. — Крокодил Гена, не плачь. Тигр Тимур, не плачь. Солдатики, не плачьте. Железяка, не плачь. Фёдор, не плачь. Просто годы детские прошли. — После того, как Миша перечислил всех, ему и самому стало не по себе, голос мальчика дрогнул.

Он хотел добавить что-то ещё, но не стал, потому что все и так было непонятно.

Игрушки молчали. Маша поправила ему чёлку ладошкой, Гена козырнул, Тимур постучал хвостом по полу, солдатики отдали честь командиру в последний раз. Железяка скрипнул, и это прозвучало как «прощай». Фёдор чуть приподнял голову и кивнул. Каждый попрощался с хозяином по-своему.

— До свидания, — сказал Миша.

Он закрыл глаза, крепко сжав веки, как в детстве, когда он прятался от темноты, а когда открыл, увидел, что уже лежит на кровати в своих обычных размерах. За окном уже не было дождя, близился закат, птицы щебетали, а где-то вдалеке лаяла собака.

Миша повернул голову в сторону шкафа и увидел, что игрушки неподвижно стояли на полках, как всегда.

— Сон? — прошептал Миша. — Или нет?

Он сел, потёр лицо, затем быстро залез под кровать и достал ту самую шкатулку. Внутри действительно лежала фотография, белая пуговица и записка от папы. Мальчик поставил ее шустро на стол.

— Не сон, — сказал он тихо.

Потом Миша оглянулся на игрушки, вздохнул, достал из-под кровати картонную коробку и поставил ее на пол.

— Ладно, — сказал он. — Собираться пора.

Каждую из игрушек он снимал с полок аккуратно, не спеша, вспоминая все пройденные приключения. Машу положил на самое дно коробки, в угол, Гену расположил рядом с ней, а Тимура положил на бок. Солдатики встали в ровный и стройный ряд, как бы охраняя всех от внезапного появления какого-нибудь врага, а вот зайца Федора Миша положил сверху, чтобы во время поездки его состояние и внешний вид не ухудшились. Когда очередь дошла до Железяки, Миша взял его в руки и посмотрел на пластилиновую ногу, которая уже совсем отваливалась:

— На выходных поедем на дачу, — сказал он. — Я обыщу каждый угол и найду твою родную ногу, а при встрече помогу Насте починить тебя, чтобы ты был целый!

Железяка, конечно, молчал, но Миша знал — он услышал. Мальчик аккуратно расположил его сверху, рядом с плюшевым зайцем.

Он закрыл коробку, заклеил скотчем, а посмотрел на шкатулку на столе и подумал, что ее прятать в будущем не будет, такая вещь должна быть на виду.

В дверь заглянула мама:

— Миш, пора. Тётя Оля ждёт.

— Иду.

Миша поднял тяжелую коробку, в ней было все, что он некогда считал самым ценным. Для него это были не просто пластиковые или плюшевые игрушки, а его команда, с которой он бороздил необъятные просторы своей комнаты. Мальчик понимал, что и сейчас не хотел с ними расставаться. Руки чуть дрожали, когда он перехватывал коробку поудобнее, но он понимал, что пришло время. Он и сейчас не хотел расставаться с игрушками, но понимал, что пришло время.

На пороге комнаты Миша оглянулся и посмотрел на шкатулку. Мальчик замер, в его груди кольнуло, и он подумал: «А вдруг он ошибается? Может, не нужно отдавать игрушки Насте? А что, если он ещё маленький и может поиграть с ними хотя бы еще разок?».

Он поставил коробку на пол и подошёл к столу. Одной слезе мальчик все-таки позволил выбиться из-под века, все-таки игрушки были уже в коробке и не видели своего командира. Миша взял в руки фотографию, внимательно осмотрев себя на ней, затем взглянул на пуговицу и на записку с теплыми словами папы и вдруг понял, что шкатулка не прячет прошлое. Она хранит его, чтобы он мог лишь вспомнить прошлое и улыбнуться ему, а воспоминания из прошлого напоминают, что всё это было нужно, но дальше ждет еще много нового, удивительного и неизвестного, что Мише только предстоит пройти, а может быть перебороть или снова испугаться.

Конечно, так мальчик пока не умел думать, но эту мысль он по-детски нащупал и даже смог ей улыбнуться. Миша взял коробку и выбежал из дома, почувствовав где-то внутри себя то, что взрослые называют облегчением. В комнате стало тихо. Дождь кончился, а за окном пробивалось еще робкое, но уже теплое солнце. Миша этого не знал, но через десять лет он вспомнит, что именно в этот день он впервые отпустил что-то по-настоящему важное.