На дальнем маяке

Я убил Лёху.

Не намеренно, но закономерно.

Когда ты выходишь на учёбу в Академию, первое, что с тобой делают – подвергают показательному испытанию. Курсантов приводят в специальный павильон, в котором находится вход в подземный лабиринт, заполненный водой и совершенно лишённый освещения. Всем выдают маски, кислородные баллоны на пятнадцать минут и фонарики, после чего инструктируют, сколько поворотов налево и направо надо совершить и в какой последовательности, чтобы вынырнуть с другого конца лабиринта. Сперва это кажется какой-то детской глупостью и блажью начальства. Ну где космос, а где этот бассейн? Но потом какой-нибудь бравый парень сворачивает не туда, начинает паниковать, мечется, теряется окончательно, воздух кончается, и к нему плывут спасатели. Пару ребят даже откачивали. И знаете, когда на твоих глазах кто-то с безумной мукой на лице выплёвывает воду из лёгких, совсем не хочется никуда нырять. После того же, как все с тем или иным успехом побывали в лабиринте, инструкторы построили нас и объявили, что целью данного урока было дать нам понять ценность инструкции. Если бы каждый хорошо запомнил инструкцию и чётко выполнил её, то без проблем преодолел бы лабиринт. В космосе важнее всего инструкция. Инструкции созданы на основе критических и трагических ситуаций, в которых побывали люди, созданы, чтобы другие люди в таких ситуациях не оказались.

Я инструкцию нарушил. Космический корабль никогда не должен выходить из прыжка в пределах звёздной системы. Чем дальше от неё выпрыгиваешь, тем безопаснее. Но и тем дольше тащиться на инсолярных двигателях до объекта назначения, а чем дольше ты в космосе, тем омерзительнее корабль, напарник и вся твоя жизнь, заточённая в консервную банку.

Это был уже наш пятый маяк в чересчур затянувшемся рейсе. Я не видел сына уже слишком долго.

На Флоте я давно. Не постесняюсь сказать, что вхожу в число опытнейших специалистов, вероятно, в том числе и поэтому наш злосчастный рейс и продлили. Если появляются внеочередные трудные задания, кому их ещё давать, как не самым опытным? И Лёха тоже бывалый, но он всегда мне доверял, вот в чём беда. Раньше, когда к космосу относились с куда большим благоговением, минимальный экипаж корабля состоял из трёх человек, чтобы в трудных ситуациях был выше шанс на альтернативное мнение. Нас было двое, потому что теперь эта норма не обязательна, и нам этого мнения как раз и не хватило. Ещё одна жертва на алтарь инструкций.

Я вывел корабль из прыжка внутри звёздной системы, в той области, где по нашим данным должно было находиться обширное пустое пространство, расчищенное гравитацией местного супер-юпитера. Маяк как раз находился на орбите между ним и более близким к звезде широким поясом астероидов. Обычно, гравитационный прыжок проходит незаметно, ведь нет сопротивления среды, поэтому тебя не трясёт, ничто не шумит, не сверкает. Лишь на какой-то момент темнеет в глазах, раз – и звёздный ковёр за обзорным стеклом уже не тот. Корабль несётся на огромной скорости, но ты этого совершенно не ощущаешь.

Но в этот раз я сразу заметил неладное. Серая тень пронеслась справа. Потом ещё одна.

– В глазах рябит… – сказал Лёха, и в этот момент я резко толкнул штурвал от себя ныряя под огромное черное пятно, вдруг затмившее тусклый свет далёкой звезды.

Мы резко задрали головы. В верхней секции остекления кабины освещённая огнями корабля мелькнула серая каменистая поверхность.

– Что за чёрт? – спросил я. – Здесь не должно быть астероидов.

– А похоже.

– Врубай радар.

– Выполняю.

Круглый экранчик вспыхнул изнутри зелёным светом, моргнул и вдруг покрылся огромным числом ярких точек.

– Твою мать! – я посмотрел вперёд. Мы идём против солнца и слишком быстро, мы их не увидим. – Торможение!

– Выполняю!

Удар. В закрытый фонарь шлема брызнули искры и обломки приборной панели, руки отпустили штурвал и рефлекторно попытались спасти глаза.

***

SOS! SOS! Говорит корабль SF12075 «Армстронг»!

SOS! SOS! Говорит корабль SF12075 «Армстронг»!

Терплю бедствие. Столкновение с космическим объектом. Повреждения корпуса, разгерметизация. Двигатель выведен из строя, хода нет. Борюсь за живучесть. Передаю координаты…

***

Осколки брызнули по полу. Часть из них тут же затерялась в луже воды. Она босиком, никогда не носит тапочки дома. Стоит над катастрофой, рука держит воздух вместо стакана, трясётся.

– Не двигайся, – говорю.

Всхлипывает. Наклоняюсь, начинаю собирать самые крупные осколки. Очень быстро набирается полная ладонь.

– Погоди, я сейчас.

Выбрасываю стекло в ведро под раковиной, иду за веником. Но сперва – тапочки. Выхожу из кухни, иду к шкафу в прихожей, открываю. Тапки торчат из-под груды босоножек, за нею стоит пылесос. Чёрт с ним, с веником. Вытаскиваю пылесос, тапки, иду обратно. Стоит плачет.

– На, надевай, аккуратно. В стороны не наступай.

Всхлипывает и кивает.

– Тебе не кажется, что ты сейчас на эмоциях? Не стоит на эмоциях принимать серьёзных решений.

Мотает головой.

– Э-эти эм-моции – ре-езультат реше-ения, – сглатывает, давит плач. – Слишком долго копились, не могу уже держать.

Включаю пылесос, начинаю методично поглощать осколки вместе с водой. Металлическая трубка в ладони леденеет от контакта с водой. Очень быстро всё, что блестело, исчезло под черной пластмассовой насадкой, но я продолжаю водить ей по полу, полоса за полосой, чтобы вытянуть все мелкие осколки из каждого шва между плитками. У холодильника, у плиты, под столом. В какой-то момент она выскакивает из угла, в который отступила от пылесоса, и уходит, а я всё вожу и вожу насадкой по полу, как будто я чищу не пол, а свою жизнь. Как будто чистка может её спасти. Тут уже нужны портные.

Выхожу на веранду, на улице уже темно, но лампу не включили, не включаю и я, иду на красный огонёк в дальнем углу.

– С каких пор ты начала курить?

– Я уже и не помню.

Молчим.

– Я не хочу вот так всё ломать.

– Оно уже сломалось.

– Я не думаю, что шансов нет.

– Шансы есть всегда. Твой шанс – это остаться здесь с нами. Не улетать больше. Разве ты так можешь?

Я посмотрел на звёздное небо над нами – то, к чему всегда стремился.

– Нет.

– Я знала, что ты так скажешь. Конечно, нет. Но я так больше не могу, поэтому всё заканчивается.

– У нас же сын.

– Какая разница? Он и так не видит тебя месяцами, ну какая ему разница, кто этот приходящий дядя – мамин муж или так, знакомый дядя?

– Не говори так, я…

– Ты не был здесь, когда он сказал первое слово, ты не видел, как он пошёл, как он первый раз что-то нарисовал, научился завязывать шнурки… Всё я. А я всегда одна. Я устала от этого.

– Но ты ведь знала, что выходишь не за домашнего мужа.

Красный огонёк ярко вспыхнул и на мгновение выхватил из темноты темные усталые глаза.

– Что я знала? Мне было двадцать лет. Когда ты молод, любовь горит так, что кажется, она как ракета донесёт тебя куда угодно. А потом топливо сгорает, и его нужно добавлять, раз за разом. Это нельзя делать одной, во всяком случае, не постоянно. В какой-то момент оно заканчивается, и ты просто начинаешь жечь душу по кускам, как дрова, пытаясь не разбиться.

Снова красная вспышка.

– Видит Бог, я пыталась. Это не значит, что я тебя не любила, я даже не могу сказать, что я тебя не люблю, просто я… Я слишком устала. Если уж я тут одна, пусть я буду одна полностью, без ожиданий, без страхов. Господи, я устала бояться, вот что! Бояться, что ты не вернёшься, я вечно буду оплакивать труп, который мне даже никогда не вернут.

Снова смотрю за звезды. Как-то их стало мало, видимо, находит туча, и не разглядишь. И Луны не видать.

– Слушай, давай… Я правда не готов… Сейчас… Рубить с плеча. Ты не думай, что я совсем очерствел, летая там, что только и жду, чтобы снова сбежать от семейного быта в космос… Нет! Но я… Это же я, эта работа – это моя жизнь, это я сам. Как и ты, как и Мишка. Это всё я. Ты сейчас требуешь, чтобы я просто взял и отрезал часть себя, я просто не представляю, как это. Дай мне время. Давай… Я уйду в рейс сейчас, я не могу уже отказаться, слишком поздно, меня не поймут. А потом я вернусь и… Либо с решением, либо к психологу сходим может? Пускай подскажут, как правильно. Всего один рейс.

Громкий вздох.

– Уже слишком поздно. Я пошла спать.

Шаги босых ног прошлёпали обратно в дом. Я остался один в полной темноте. Тучи совсем скрыли звезды.

Я просыпаюсь. Темно. Не вижу ничего. И не так-то просто выбраться из всепоглощающего тумана сна, словно болотная топь свою жертву он крепко удерживает сознание и продолжает подсовывать образы, застилающие темноту. Зубы стучат, озноб. Мечусь в ужасе. Удар, боль в руке. Нащупал что-то, ещё, ещё, узнал кажется. Да. Так, схватил, подтянулся, теперь сюда, теперь чуть ниже… Вот здесь.

Щелчок. Загорается свет.

Больно глазам.

Пытаюсь увидеть что-то, но слёзы выступают от боли и, не имея возможности течь, тягучей пеленой застилают и так не способные ни на чём сфокусироваться глаза.

Активно моргая и утираясь, продолжаю двигаться на ощупь. Холодно. Нужно проверить, что там с отоплением. Если случилась беда, то всё здесь покроется инеем уже через час, а через два – совсем промёрзнет!

К чертям! Сперва – скафандр! Сворачиваю в нужный коридор. Нужно сберечь своё тепло, потом уже разбираться с проблемами. Конечности плохо слушаются, от каждого движения меня мотыляет в невесомости в разные стороны, я бьюсь о стену сперва плечом, потом головой, но всё-таки втискиваюсь в скафандр. Теперь холод буквально прижимается ко мне холодным подкладом, аж зубы клацают. Запускаю подогрев.

Отталкиваюсь от стены и двигаюсь обратно. В невесомости, конечно, нет веса, но скафандр – это вам не спортивный костюм, он сильно сковывает движения, я чувствую, как сложно мне поднять руку, чтобы схватиться за скобу на стене. Я слишком ослаб, слишком много времени провёл среди космической радиации и без здоровой гравитации. Забыл, где же выключатель, шарю взглядом по углам отсека, прищуриваюсь… Ну точно, начинает сдавать и зрение, весьма типичный симптом для долгого пребывания в невесомости. А гравитации нет, потому что здешний генератор гравитации исчез несколько десятков лет назад, а корабельный генератор хоть формально и существует, назван таковым быть уже не может, теперь это скорее слипшееся из металлических деталей нечто.

Нахожу наконец выключатель – и правда выключен. Перевожу тумблер в правильное положение, прикрываю крышкой. Очень странно. Сам я не… Не помню. Не помню, что делал в последнее… последние… я вообще потерял здесь ощущение времени. Как и свои часы, они остались где-то там: то ли в корабле, то ли парят сейчас где-то среди обломков и камней.

Взгляд мой утыкается в потолок – по сути, та же стена или пол, только белого цвета, усеянная мелкими-мелкими точками. Стены – бледно-зелёные, пол – коричневый. Цвета эти мне уже совсем осточертели. Обрыдли. Противные. Неуютные. Но они нужны, чтобы хоть как-то формально обозначать элементы пространства. Говорят, в старину эти цвета использовали для окраски разных общественных помещений. А ведь когда-то гравитацию искусственно не умели создавать, и космические корабли были просто трубками: то ли комнаты без потолков, то ли странный мир без пола, всё одинаковое. При длительных перелётах в таких условиях у некоторых людей начиналась звёздная горячка. Кто-то в глубочайшем припадке даже выходил в космос. Без скафандра. Потому что люк казался их сознанию хоть чем-то привычным – дверью. А где дверь, там и нормальное помещение.

А мелкие точки медленно плыли по какой-то широкой орбите, плавно, убаюкивая. Мелкие точки на белом. А может это белый на точках. А может это снег? А может я могу нырнуть в него? В мокрый, холодный. Вдруг одна точка замирает на мгновенье, как будто бы отряхивается или оглядывается, а потом резко ползёт совсем в другую сторону, нежели остальные, куда-то по своим делам. Я слежу за ней, сопротивляясь тяжести век, сопротивляясь гипнотическому эффекту потолка, это насекомое от меня не уйдёт… Резко дёргаюсь вперёд, неумелое движение тут же закручивает тело в непонятном направлении, машу руками, бьюсь головой то ли о стену, то ли о потолок, стукаюсь о что-то ногами, хватаюсь за случайную скобу. Как одержимый шарю взглядом по потолку – где? кто? Неужели живое? Нет? Ничего не могу найти.

Живое! Точно, надо проверить самое главное.

Вновь преодолевая слабость мышц, двигаюсь к оранжерее, моей сокровищнице. За иллюминатором в двери светит фиолетовый свет, а в фиолетовом тёмными пятнами маячат кислородные плющи. В невесомости они выросли особенно быстро, обвили все скобы, которые только были на поверхностях помещения, заполонили их и теперь распластали свои отростки посреди невесомости. Я смотрю на контрольную панель у двери в отсек – двадцать градусов, всё отлично. Система автоматически изолировала микроклимат оранжереи, поддержав отопление и отрезав пути вентиляции. Их я и открываю. Сокровища мои, мне очень повезло, что их семена оказались такими живучими, пережили холод и радиацию. Плодово-витаминные кустарники вот не проросли. Маяк спас многое, но не всё.

Маяк, а если быть точным, гравитационный маяк, – настоящее чудо своего времени. Устройство, позволившее человечеству обуздать энергию гравитационных волн и преумножить её, чтобы пронизывать пространство на безумных скоростях, изменило без малого всю Вселенную. Человек теперь может не только оставить след своего ботинка в лунной или марсианской пыли, он может прибыть чуть ли не в любую точку пространства, создать там город и поселиться навсегда. Мешает ему только одно – Вселенная слишком огромна, чтобы он мог сделать это сразу. Но теперь маленькими шажками, подобно слизевику, расползающемуся тонкими нитями меж камней и гнилых веток, человечество расширяет свой ареал обитания в мировом пространстве.

И форпостом в каждом новом секторе становится гравитационный маяк – исполинское сооружение, размером с земной небоскрёб. Собственно, маяк представляет из себя не что иное, как огромную антенну. Каждый маяк размещают поблизости от массивных космических объектов: белых карликов, красных гигантов, нейтронных звёзд. Эти тела, чья чудовищная гравитация изгибает пространство-время вокруг себя, словно тонкий лист бумаги, дают маякам энергию, которую космические корабли могут использовать для своих полётов. Так они и перемещаются: прыжками, от маяка к маяку; и от маяка к маяку же несётся информация: голоса людей, находящихся в десятках парсек, но тянущихся друг к другу.

Когда-то, десятки лет назад, во времена очередного экономического подъёма и бурного расширения зоны обитаемости, в секторе D23006, который считался эдакой космической окраиной, выбрали звезду потяжелее, коей оказался гигант HD86740857, и подсадили на её орбите маяк. Он должен был служить трамплином для дальнейшего броска в ещё не исследованный космос, но он не стал. Как это обычно бывает у людей, грандиозные планы не только не сразу претворяются в жизнь, но и тысячу раз меняются в ходе обсуждений. Сначала первую очередь исследований перенесли на другой сектор космоса, потом закончились деньги, что стало тормозить освоение, а потом маяк перестал выходить на связь, и о нём забыли. До настоящего момента.

Любая техника ломается. Для того, чтобы чинить маяки, существуем мы – Навигационная служба Космического флота. Мы прыгаем от маяка к маяку, обслуживаем их, чиним или же подсаживаем новые. Да, именно так мы говорим – «подсаживаем». Когда в звёздную систему гиганта HD86740857, на орбиту, промежуточную между поясом астероидов и газовым гигантом, подсаживали маяк, кто-то серьёзно просчитался. Я говорю, «серьёзно», глядя на последствия этого просчёта, но на самом деле он довольно глупый. Кто-то из тогдашних участников событий… я не знаю, что точно, могу лишь строить догадки… либо недооценил возраст звезды-гиганта, либо, что ещё глупее, каким-то образом не заметил рядом с гигантом белого карлика, перетягивающего на себя его массу… В общем, там, где раньше находился голубой гигант, взорвалась сверхновая, после которой остался лишь белый карлик. Бахнуло так, что весь пояс астероидов сдуло, образовав на дальних подступах к звезде пузырь из газа и обломков. Сдуло и маяк, заодно хорошо побив этими самыми астероидами.

И я даже преуменьшаю. Маяк уже едва ли был маяком, это были скорее останки… Каким чудом уцелела операторская, где я сейчас находился, ума не приложу. Но если б не она, я бы навсегда остался там, вместе с Лёхой…

Но всё-таки я здесь. У меня есть еда, вода, тепло. Я могу спать, наблюдать за плющом, могу разговаривать с вами, кто бы вы ни были, могу лежать и смотреть в потолок…

***

SOS! SOS! Говорит корабль SF12075 «Армстронг»!

SOS! SOS! Говорит корабль SF12075 «Армстронг»!

Терплю бедствие. Столкновение с космическим объектом. Повреждения корпуса, разгерметизация. Двигатель выведен из строя, хода нет. Борюсь за живучесть. Передаю координаты…

***

Когда-то я думал, что маяки напоминают крепость. Эдакую гигантскую башню, с ярко выраженным широким округлым основанием в том месте, что могло бы быть низом, если бы она не парила в космическом пространстве, и узкой вершиной, вместо бойниц утыканной пучком разнообразных антенн. Но то, что я увидел, если и напоминало крепость, то после проигранного боя. Гигантский огрызок, куриная нога, надкусанная в нескольких местах: ни антенн наверху, ни гравитационного генератора внизу. Катастрофа.

Несколько суток я тянул сюда с черепашьей скоростью на слабом импульсе инсолярных двигателей, чудом оставшихся в рабочем состоянии. Кабина представляла собой открытую площадку: потолка нет, от стен – одни обрывки с метр высотой, аппаратура побита. Глубокое чёрное пространство, полное далёких чужих звёзд, не складывавшихся в знакомые образы. Чудо, что мне хватило топлива. Чудо, что в корабле осталась хоть пара помещений, сохранивших воздух и позволивших мне обслуживать скафандр и питаться, пусть и в лютом холоде. Чудо, что я смог запустить хоть какие-то приборы, и – о чудо! – сам не знаю как, почти интуитивно, найти этот маяк и дотянуть до него.

Сплошные чудеса! Если бы не мёртвый Лёха, так и сидящий в кресле штурмана. Я так и не решился его никуда убрать, лишь прикрыл оставшуюся половину черепа запасным шлемом, что по чистой случайности остался на борту. Да и куда убрать? В кладовку? Стыдно, страшно…

Однако, когда я, наконец, погасил скорость у маяка, это не помешало уснуть в соседнем с Лёхой кресле. Я спал не один час, и скафандр, во всю бивший тревогу из-за расхода кислорода, еле смог меня добудиться.

А затем было по-настоящему страшно. Я не мог подойти к маяку вплотную: нельзя, всегда есть риск непредвиденных обстоятельств и столкновения, да и состыковаться разрушенный маяк и почти разрушенный корабль всё равно не могли. Несколько часов я провозился с проводкой, соединяя переживший аварию реактор со швартовочными тросами с магнитными ловушками на концах, а когда они наконец закрепились на борту маяка, мне нужно было перебраться на него. В принципе, ничего сложного в этом не было, даже не нужно сверх усилий, ты же в невесомости: просто легонько отталкиваешься рукой от троса и летишь в нужном направлении. Но когда ты ещё стоишь на корпусе корабля, выглядит это всё так, будто тебе предстоит нырнуть в бездну. Мозг отказывается принимать тот факт, что, сделав шаг, ты не полетишь камнем вниз. Ты знаешь, что не полетишь, но… Ты же теперь один, совсем один, мало ли что может случиться? Ещё не хватало, после всего пережитого просто оказаться выброшенным в открытое пространство без возможности вернуться на корабль. Совсем нелепая смерть.

Для верности, я взял второй, предназначавшийся Лёхе страховочный трос, и закрепился к швартовочному двумя. Глубоко вдохнув, я отключил магнитные подошвы и легонько оттолкнулся от корпуса. Тело замерло, руки беззвучно перебирали трос, а глаза смотрели вниз. Под неподвижными ногами были звёзды. Как будто я плыл над звёздным полем. Нет, это озеро, в котором отражается звёздное небо, и рябь сразу разрушит всю красоту, стоит только дёрнуть ногой или бросить что-нибудь.

Бултых.

– Ты зачем это сделал?

– Хотел посмотреть, испугается ли Луна.

– Луна – на небе, а в воде только отражение, сынок. Чего же ей пугаться?

– А лягушки испугались. Слышишь, как тихо стало? И кузнечики.

– Да, и вся рыба, наверное, тоже. Камень твой булькнул так, как будто целую гору утопили. Теперь до утра ничего не поймаем.

– Пап?

– Да?

– А почему надо ловить ночью?

– Ну, просто есть рыба, которая лучше ловится ночью. Я подумал, что ночью мы с тобой на рыбалку ещё не ходили, почему бы не попробовать. Ты устал?

– Спать хочется.

– Ну ложись тогда. Хочешь – в палатке, хочешь – бери одеяло и ложись рядом со мной. Я ещё посижу.

Я погасил фонарь. Ребёнок долго ворочался рядом. Наверное, земля была слишком твёрдой для изнеженного цивилизацией тельца.

– Знаешь, чтобы быстро уснуть, надо стараться не спать.

– Как это?

– Посмотри на небо. Видишь звёзды? Попробуй-ка их сосчитать.

– Ого! Их очень много, па…

– Да, и для того, чтобы их сосчитать, потребуется немало времени, до утра можешь не успеть, а значит, надо торопиться, спать никак нельзя.

– Раз, два…

– Считай про себя.

Какое-то время он молчал, было слышно только напряжённое сопение.

– Пап?

– Да?

– А сколько звёзд на самом деле?

– Не знаю, сынок. Слишком много, гораздо больше, чем нам отсюда видно.

– Но ты ведь был на всех?

– Нет, что ты! Я мало где был, на самом деле.

– А тебе не страшно там, среди звёзд?

– Нет. Это моя работа, я к ней привык. Для меня это то же самое, как для нашего соседа каждый день ездить по стройкам.

– Для дяди Саши?

– Для него самого.

– А правда, что там можно потеряться?

– Где? На стройке?

– В космосе.

– Ну… В общем, да. Правда.

– И если потеряешься, то не сможешь вернуться?

– Если тебя не найдут. Сейчас обычно находят.

– Я боюсь, что ты не вернёшься.

Я хотел вернуться, сынок.

Правая нога с грохотом опустилась на корпус маяка. Ещё движение – левая. Теперь корабль висел над головой, словно воздушный шар, который удерживал лишь трос. Вспоротый во всю длину корпус зиял тёмными дырами. Где-то там Лёха, мой мёртвый друг, наблюдает за мной. Не корабль, а гигантский гроб.

Смотрит, как я сную по тёмным космическим стенам и исчезаю в отверстиях. Как я смотрю на пустоту там, где когда-то был ядерный реактор. Как я ищу целые помещения, проверяю есть ли воздух в них. Как я смотрю на останки передающих антенн. Как я ползаю по швам со сварочным аппаратом. Как я смотрю на обломки гравитационного генератора. Как, словно завзятый канатоходец, я сную между кораблём и маяком в поисках инструментов, приборов, кабелей. Как я тяну вдоль швартовочного троса длинный толстый кабель, желая запитать помещения маяка от реактора корабля. Как проверяю остатки проводки и вентиляционные пути, ползая по узким шахтам, как напарываюсь на острый выступ, дырявлю скафандр и начинаю терять воздух, судорожно шарю рукой, пытаясь нашарить карман, где лежит герметизирующий пакет, он убегает от меня вместе с воздухом, вместе со светом, вместе с Лёхой, который кричит: «Выполняю! СОС! СОС!...

***

SOS! SOS! Говорит корабль SF12075 «Армстронг»!

SOS! SOS! Говорит корабль SF12075 «Армстронг»!

Терплю бедствие. Столкновение с космическим объектом. Повреждения корпуса, разгерметизация. Двигатель выведен из строя, хода нет. Борюсь за живучесть. Передаю координаты…

***

Этот голос…

Снова я задремал? Сколько прошло часов? Дней? Оглядываюсь по сторонам. Всё тот же тёплый, но не живой свет, противные цвета и точки на потолке, невесомость. Последнее время это происходит со мной всё чаще. Организм сдаёт на глазах, как ни крути, но он не предназначен для жизни в невесомости.

Я давно сбился со счёту и не знаю, сколько времени я здесь провёл. Помню, как я обрадовался, когда смог наконец герметизировать помещения и подать в них электричество. Запустился бортовой компьютер! Ничего так ярко не светилось последние недели моей жизни. А когда система загрузилась, она предложила мне ввести исходные данные – дату и время, на экране сияли нули.

Старт моего тюремного срока.

И компьютер стал надсмотрщиком. Конечно, уж он-то точно знает, он считает! Но я не хочу знать, поэтому я не смотрю. Я и без этого хочу умереть.

Знаю, что падать духом нельзя. Знаю, что в старину даже религия считала уныние грехом, чёрт возьми, сколько людей затерялось в космических далях, а скольких из них нашли? Даже не так, нет. Скольких нашли и как быстро? Сколько среди них было живых? Хотите что-то узнать про пропавших, не слушайте сказки, что отцы рассказывают детям, лучше сходите в один из баров, где часто бывают космонавты, подсядьте к ним, угостите их пивом, и вот тогда вы услышите правдивые истории. Не просто так спасательные отряды космического флота зовут гробовщиками, как бы они там ни обижались. Космос – это враг, космос – смерть, этому меня учили в Академии с первых дней, и я об этом помню. Думаю, и за мной, если кто и прилетит, то видимо похоронная команда. Слишком много времени прошло, хотели бы спасти, уже бы прилетели, но скорее всего бюрократы просто решили снова забить на этот маяк ещё лет на десять-сто.

Но не близкая смерть – источник моего уныния. Мне просто нечего делать. Изо дня в день я просыпаюсь, проверяю, как там растения, хотя нужды в этом давно нет, ем безвкусный паёк, а затем погружаюсь в себя. Я космический Робинзон, чёртов Марк Уотни, но явно не такой везучий, и, похоже, не такой умелый. Я уже давно не пытаюсь ничего чинить или мастерить – всё давно перепробовано. Всё, что мог, я сделал, для остального не хватает деталей или инструментов. Человеческие технологии стали слишком сложны, с одной стороны, это прекрасно, они позволяют тебе достичь другого конца Вселенной, с другой, теперь нельзя починить всё на коленке гаечным ключом. Это катастрофический уровень невезения, ведь я профессиональный ремонтник, летевший на специализированном корабле, но многое из необходимого покинуло корабль через разрыв, что оставил на его корпусе астероид. У меня нет даже книг, мне нечем занять свой ум, я варюсь сам в себе и постепенно погружаюсь в забвение.

И вот – этот голос… Как я был рад, когда впервые понял, что слышу его. Когда это было? Года через два? Или месяца? Я умудрился починить, а скорее сделать заново, одну из принимающих антенн – сам не знаю зачем. Какой смысл принимать сигналы, если не можешь ничего передать в ответ? Но почему-то я это сделал, и вот – первые человеческие слова за долгое время. Шипение радиоэфира, вобравшее в себя всё, что излучалось в ближайшем пространстве, вдруг затихает, и слышна речь… Сдавленная, искажённая, но человеческая. Армстронг! Я чуть не плакал от радости. Человеческий голос на обычных радиоволнах, значит… Нет, недалеко – понятие относительное, мы же в космосе, но… Где-то в достижимых пределах! О, моя душа как будто нашла центр тяготения где-то внутри меня, упала и растеклась по нему! А он тёплый. Ведь так тепло, когда чувствуешь, что ты здесь не один, что где-то есть человек, пусть даже ты не можешь протянуть ему руку…

Теперь же он сводит меня с ума, моим же бессилием, отчаянием. Ведь я на самом деле не могу протянуть руку ему… Им! Там люди, там корабль терпит бедствие, а я без связи, и где? На маяке! В месте, которое и должно обеспечивать дальнюю космическую связь! И которое мы наплевательски забыли, бросили, словно ненужную вещь в сарай, а как понадобилась, достали и увидели, что она уж вся прогнила и проку в ней нет. И вот произошло то, чего и стоило опасаться: люди попали в беду и не могут получить помощь из-за того, что маяк был заброшен. Я понимаю, конечно, что не я лично этот маяк бросал, я вообще-то летел сюда его чинить, но чувство сопричастности не оставляет меня.

Я сижу один, в консервной банке посреди миллионов парсек пустоты и холода, и слышу предсмертный крик. Он не пропадает, ему некуда деться. До людей ему не достать, я в окрестностях единственный слушатель, а значит он будет раз за разом отражаться от скоплений газа или поясов обломков и возвращаться ко мне. Удаляться и возвращаться снова.

Он сводит меня с ума. Армстронг! У меня нет собеседников, у меня нет музыки или кино, да и свой собственный голос я не слышал уже давно, а мой мозг жаждет звуков цивилизации. И этот голос – единственное, что у него есть. Поэтому теперь мой мозг без конца проигрывает это послание обречённых, словно заевший радиохит. И я не могу его выключить. Он будит меня и баюкает. Иногда, когда я пытался ещё починить генератор гравитации, мне казалось, что его нет, но в том-то и дело, что только казалось! Он всегда говорит! Говорит корабль SF12075! Борюсь за живучесть!

Может поэтому тогда я так отчаянно и пытался починить генератор? Может быть. Хотя сам себе я говорил, что мне нужно ходить по полу, чтобы не умереть раньше, чем встречусь с сыном. Я говорил себе, что могу попытаться с его помощью создать хотя бы слабый импульс для передачи сигнала, который, если повезёт, через несколько лет услышит какой-нибудь исследовательский корабль в ближней зоне. Сколько я всего перепробовал, сколько раз я мотался на могилу Лёхи в поисках каких-нибудь уцелевших деталей, сколько я исползал технических коридоров, сколько раз я резал руки, или меня било током – всё напрасно. Не работает. Обращайтесь к производителю. Да я же и есть производитель, сволочь ты бездушная! Я могу собрать тебя снова, мне просто не хватает компонентов!

В какой-то момент меня накрыл припадок. Я точно не знаю, как это было, потому что был не в себе, но по последствиям, оставшимся на теле, я полагаю, что я бился о стены всеми конечностями, местами распоров их и разбив голову, поломал кое-какие вещи, пришлось потом чинить, а в себя пришёл уже в шлюзе за секунду до открытия двери. Как сейчас помню, из ниоткуда появляется металлическая, покрытая серой краской и ржавыми потёками, дверь, тусклый жёлтый свет аварийного освещения, и чья-то рука, схватившаяся за запорную рукоять. Моя! Боль. Лёгкие с шумом втягивают воздух, а он льдом жжёт их изнутри, сильно пахнет железом. Вместе с воплем изо рта вырывается густое облако пара. Рукоять была не просто холодная, это был сам космос, лишь толстый слой инея не дал моей ладони примёрзнуть к ней мгновенно.

Сейчас я иногда посматриваю на яркий розовый шрам, пересекающий всю ладонь, и представляю, что смотрю на него, сидя на шезлонге, голубое небо, солнце, море, весёлые голоса, всё хорошо, и лишь шрам напоминает об ошибке, которую я чуть не сотворил когда-то давно, предавшись отчаянию. А стоило лишь чуть-чуть потерпеть. Чуть-чуть побороться за живучесть…

Но снова возвращаюсь в реальность. Линии жизни на руке больше нет, как нет и жизни.

Иногда мне кажется, что припадки продолжаются. Я нахожу себя в странных местах, в странных положениях, и совершенно не помню, как в них попал. Иногда я нахожу себя в полной темноте, иногда темнота оказывается узким технологическим каналом, полным проводов и трубок, плотно обвивающих моё тело. Страдай я клаустрофобией, я бы умер тут же от разрыва сердца. Жаль, что у меня нет клаустрофобии. В тот раз я в страхе отдёрнул руку от двери, а сейчас всё чаще жалею, что сделал это.

Думаю, это всё радиация. Я давно заметил белые вспышки в глазах – то чаще, то реже. Иногда от них просыпаешься, иногда не понимаешь: это просто гипнотический эффект потолка или в глазах рябит? К сожалению, ни здесь, ни на корабле не осталось пригодных приборов для измерения радиационного фона. И я не могу быть уверен, что обшивка помещений, где я заточил себя, сохранила все слои защитного покрытия. Впрочем, и оно не всесильно. Да и, чёрт возьми, реактора с его магнитным полем на маяке давно нет, а вот остатки его радиоактивного содержания, возможно, есть и вкупе с агрессивным излучением звезды, они убивают меня. А может и активность звезды возросла, я ведь ничего о ней не знаю…

Так продолжаться не может, я устал. Надо что-то делать.

Я ползу к шлюзу, но в этот раз я в скафандре. Нужно упаковаться до конца: перчатки, шлем, проверка герметичности. Трудно, скафандр слишком громоздкий для такого слабака, как я, но я всё-таки справляюсь. Дышу громко, противно. Выхожу в шлюз, закрываю дверь, откачиваю воздух. Выхожу. Хотя, скорее, я падаю в открытый люк, чтобы в последний момент с грохотом встать на металлический борт примагнитившимися подошвами. Звёзды, всё также держат ковёр равнодушной черноты, выстилающий пространство, мне всё также кажется, что стоит лишь потянуться к ним, как вся эта занавесь пойдёт чудной рябью, но только мне больше не страшно. Я падаю в люк, мне всё равно, и им всё равно.

А ведь когда-то. Когда-то я грезил тем, как буду выходить в космос. Я не думал о том, что надо иметь какую-то профессию, не думал даже о том, что можно управлять космическим кораблём. Я думал только о том, как надев скафандр, буду выходить в космос. И я был не один такой, все, кто шёл в Академию, все мечтали об этом. Все мы зачитывались в юности рассказами Джэка Москоу и мечтали, как и его герои, столкнуться с космической первобытностью, потягаться с ней. Мечтали увидеть свет далёких звёзд и услышать беззвучие космоса. Что ж, иногда мечты сбываются.

Наш разбитый корабль, ставший могилой моего напарника, всё также парит над головой в отдалении, зияя рваными ранами. Даже в тусклом свете звезды, он резко контрастирует с окружающей действительностью, тьма резкими линиями отсекает его от себя, и он кажется светлым, ярким, и как будто делает тьму ещё темнее. Прямо как звёзды. Мы почему-то издревле привыкли считать звёзды чем-то хорошим: они указывают пусть в ночи, рассеивают тьму. Я же здесь понял всю их подлую сущность: нет, они не хотят дать нам свет, наоборот, своим светом они подчёркивают эту холодную бесконечную черноту. Звёзд очень много, мы не способны все их найти и сосчитать, но их всё равно недостаточно, чтобы перекрыть вездесущий мрак.

Я отворачиваюсь от корабля, отхожу в тень и ложусь на спину, смотрю вверх. Очень быстро мне начинает казаться, что теперь это не верх, и теперь я смотрю вперёд. Мириады белых точек медленно плывут перед глазами. Я расслабляю взгляд, пытаюсь отстраниться от них, я хочу, чтобы они исчезли, чтобы мрак заполонил всё, хочу впустить его в себя, хочу породниться с ним, чтобы не чувствовать больше свою чуждость. Я всё надеюсь, что это чувство родства наконец придёт ко мне, я почувствую себя частью этого мира, мелкая песчинка, бесконечно мотаемая ветрами судьбы, наконец окажется дома, и я смогу снять шлем и вдохнуть его, раствориться в нём, ощутить покой…

Оглушительным шипением оживает наушник:

SOS! SOS! Говорит корабль …

Со злобой бью я кулаком по борту. Мне хочется кричать, вопить, материться, но я не могу. Уже и не знаю, умею ли, я слишком давно ничего не произносил. Да и боязно, мне не хочется спугнуть темноту, кажется, что она совсем рядом, затаилась, наблюдает за мной. Она мне ещё понадобится.

С трудом встаю и поворачиваюсь. Яркой луной светит корабль, издевается надо мной. Погаси его, Лёха, зачем ты так со мной? Я и так слишком устал, мне надо назад. Прости, что снова не зашёл.

Внутри всё также: бледно-зелёные стены, противный коричневый пол и белый потолок в тёмных точках. Лишь эти точки дают мне надежду. Маленькие тёмные точки, разрастающиеся под неотрывным взглядом и впускающие мрак внутрь. О да, я чувствую его.

Я отключаю отопление, а затем и свет во всех помещениях. Чуть толкаюсь от стены, расправляю руки, ноги, и позволяю невесомости объять меня. Она неосязаема, но я странным образом ощущаю её. Со всех сторон она держит меня, давит на меня. Чувствую холод, пропитывающий ткань костюма и начинающий проникать под него. Задерживаю дыхание. Сердце начинает биться громче, пульс стучит в ушах. Мне хочется вдохнуть, но я не разрешаю себе. Нельзя. Пока. Мрак кругом. Он застилает сознание, и без того замутнённое, из которого я не могу найти выход. Я заблудился. Заблудился во мраке. Он давит на грудь, просит вдохнуть его. И этот холод… Я надеюсь, я прошу, чтобы всё это оказалось водой. Чтобы они не дали ей войти в меня, чтобы вытащили из этого лабиринта раньше, чем я захлебнусь. Я скажу им спасибо, выйду на улицу, взгляну на солнце и пойду домой. Это всё не по мне. Пожалуйста.