Быль и небыль

Меня зовут Окул, мне тридцать два года, и всю жизнь я вижу диковинные сны, которые запоминаю в мельчайших подробностях. Последние шесть лет я записываю каждый, стараясь ничего не упустить и не переврать. Так у меня накопилось две тысячи пятьдесят шесть рассказов. Родные и друзья говорят, что этого с лихвой хватит на пару толстых томиков с мемуарами, но я, признаюсь, пока крайне далек от идеи поделиться своими полуночными странствиями с кем-либо ещё. Да и, честно говоря, мне бы хотелось разобраться, что это вообще за чертовщина: обследования каждый раз подтверждают моё отменное здоровье, но людей с хоть немного схожими чудными особенностями я в жизни не встречал. Более того, никто из моих знакомых такого примера не припомнит. И это всё, должно быть, для чего-то нужно. Хотел бы я знать для чего.

Что до самих снов — они скорее похожи на некую новую киновселенную, где герои традиционно кочуют из фильма в фильм. Есть только одно крохотное расхождение, черта, присущая только сновидениям — в каждом эпизоде я — действующее лицо и никогда зритель. Наш славный омут, ведь назвать его жителей можно не иначе как чертями, от города удален и жизнь его происходит словно в тех школьных рассказах со страниц учебника по отечественной литературе — в лесу, горах, близ болот и других водоёмов. Нечисть там водит свои задорные хороводы и знает меня в лицо.И хоть старуха, водяной и леший мне друзья, а воспринимать как равного не хотят ни в какую. Впрочем, каждый раз кто-то да скажет: «Ишь ты, дорогой, когда уж к нам жить придешь?» Я отвечаю, что это всё сон и ничего боле, да и не ждет тут меня никто родной, а дом мой на другой стороне, на что старуха всегда говорит: «Как же, как же, милый, дочурка-то твоя у нас». Как назло, реплики эти я слышу неизменно на восходе, а с первыми лучами солнца, тут уж не знаю почему, сон мой прерывается.

Если ответ тебя страшит, не стоит и соваться с вопросом, поэтому я до сих пор ни разу не осведомился, откуда старухе известно про мою Сияну и как она может быть «у них», если я собственной рукой шесть лет назад сыпал сырую землю на её маленький детский гробик. Небо в тот день проливало слезы вместе с нами.

Кажется я не говорил вам, но шесть лет, два месяца, три недели и восемь дней назад умерла моя любимая дочь Сияна. Тогда ей был всего месяц, а сейчас уже исполнилось бы шесть, время совершенно неумолимо в этом мире. Врачи так и не смогли назвать точную причину смерти, отмахнувшись тем, что с детьми до года такое случается — остановка дыхания без видимой на то причины. Пичкали меня цифрами и процентами, говорили, мол, наш случай лишь один из многих. В медицинских институтах не учат утешать. Тогда это всё казалось мне особенно неправильным — мы с Ланой, моей теперь уже бывшей женой, так ждали нашу Сияну, мечтали, как нас будет трое, и семья наконец-то станет полной, такой, какой мы видели её в мечтах. Тогда мы еще были слишком наивны, чтобы думать о рисках, крутились в вихре собственных грез и очень больно упали наземь, когда воздух иссяк нас вращать, и одновременно иссяк для нашей маленькой дочки. Первый и последний месяц был мучительным. Я старался отвлечься во сне, однако существа моего «второго дома» вели себя чересчур странно — их соболезнования и утешения казались мне такими лживыми и напускными, что я едва мог слушать. Они словно что-то знали и знание это тяжелой и мокрой пеленой тумана повисло в воздухе и никак не могло вылиться яростным дождем на всех нас, не просто срывая, но смывая маски с каждого, оставляя душу голой и неприкрытой. Так у меня могла появиться надежда узнать хоть что-нибудь. Я томился, а их это умиляло.

После смерти дочери Лана от меня ушла: не смогла больше в моих глазах видеть глаза Сияны, жить в нашем доме, в конце концов, она больше не хотела от меня детей. Теперь она вообще не хотела детей. Я же чувствовал горе с трудом, скорее был похож на холодный твердый гранит, ожидающий своего часа. В правду я не верил, всё вокруг казалось мне ненастоящим, среди театральных декораций из картона правда просто задыхалась. Я был уверен, что наша девочка жива, и на каждой детской площадке, в каждом садике среди толпы маленьких человечков старался отыскать её, нет, мне даже чудилось, что я и впрямь её вижу: подкоркой животного мозга чувствовал, что вот-вот она выбежит мне навстречу и обнимет своими маленькими ручками.

Теперь всё моё существование и время стояло на трех столпах — работе, записывании дурацких сновидений да походах с товарищами по кабакам. Так пролистывались годы, пока в одном из снов я не отважился узнать у старухи о Сияне. Терять уже было нечего и на предложение остаться «у них» я бы согласился с легким сердцем, попросив только одну маленькую приятность — быструю и безболезненную смерть в мире человеческом. Старуха смотрела так, будто о том, что я задам этот вопрос, и что задам его именно сегодня ей было известно еще задолго до моего рождения. «Ну что же, милок, будет тебя дочь», — начала она. Из леса к озеру вела широкая тропа, поросшая по бокам папоротником и кое-где грибами. И как вилась наша дорога, так лился старухин рассказ. «Год остался твоей дочке с тем лицом, кое она уже шесть лет как носит. Времени у тебя, дорогой, хоть и про запас, да я бы не откладывала такое дельце. Посему и наставляю тебя. Ибо сейчас такая неделя наступает, в кою ты и без нашей помощи, а сам всё как надо сделать сумеешь. Первое, что ты уяснить должен — дочурка твоя сама с тобой связь найдет, ты её не ищи, от поисков этих ты обе свои душеньки так изнуришь, что глядишь и не останется в тебе ни капельки ни от одной. Но к сигналу её подготовиться надобно: завтра как спать тебя затемно потянет — сразу ложись, а перед тем, днём то бишь, позаботься о дружках своих — их с собой захвати, да расскажи, что им совершить предстоит. А предстоит следующее: когда ты, милок, уже в глубокий сон провалишься — а чтобы это вычислить надобно один час от засыпания отмерить — пусть они так тебя повернут, чтобы голова на месте ног очутилась. С той минуты, как конечности твои с головушкой поменяются, будет у тебя пару недель на дела твои с дочуркою. Так, чистая твоя душа от чертовой отделится и с тобою будет, пока вторая у нас останется. Как пробудишься ото сна того, чувствовать себя дурно будешь, однако не дай этому мороку подлому тебя с толку сбить — отправляйся куда душа пожелает, да хорошенько там отдохни. А об остальном, родненький, мы позаботимся. И вот что запомни — пока твоя чистая душа будет в вашем мире дела справлять, сюда ей путь заказан, но этого не страшись». С этими словами увидели мы первые лучи солнца и проснулся я уже на другой стороне.

Выбирать не приходится, поразмыслил я, сделаю, как сказано, и будь что будет. Собрал товарищей, рассказал им что да как, но о чудесных обстоятельствах всё же умолчал, выдумал, что, мол, врач порекомендовал процедуру такую, якобы она от навязчивых сновидений помогает.

Проснулся и правда в немощном состоянии — ни то простыл, ни то отравился, всё как старуха пророчила. И, ко всем прочим слабостям, меня стало будто вполовину меньше, внутри чего-то не хватало, словно раньше было два сердца, а теперь одно осталось. Пусть так, но это всё равно самое малое, чем я могу отплатить.

На следующий день решил отправиться к морю, меня так к воде тянуло, что оставаться в городской черте более казалось непосильным. На вокзале долго возился с кофейным аппаратом, кнопка с эспрессо почему-то отказывалась нажиматься, отчего надавливал я на неё всё сильнее. Тут же показалось, будто сама эта махина падает от силы моего нажатия, и я вместе с ней. Но руку я не одернул, а в следующую секунду упал на пол какой-то странной квартиры. Сзади меня, то есть со стороны, откуда я, стало быть, вошел, висело большое зеркало в старинной резной раме. Несколько минут я провел в полном оцепенении то ли от того, насколько изощренной была эта ловушка, то ли от полного непонимания, где я нахожусь и зачем. Справа в этой комнате стоял дутый диван с красно-зелеными гобеленами, в левом дальнем углу — деревянная тумба, а на ней — белая ваза с красной росписью, походившей на дерево. В вазе, раскинув по бокам размашистые листья, поднимал алую голову жар-цвет, а над ним, впечатанное в угол, висело нечто, напоминающее схему лабиринта. Заним явно был тайник, но смотреть я не стал. Мне был виден небольшой кусочек второй комнаты — двери здесь не было — она казалась чем-то вроде гардеробной, на вешалках я приметил наряды разной степени странности, а некоторые, казалось, были пошиты из человеческой кожи. Маленькие, явно детские, они были очень похожи на болеро, но кожи-ткани на спине было больше.

Взгляд долго изучал чудной гардероб, за всё это время я даже не сменил положения, не пошевелился, отчего ноги ужасно затекли. Как только я оперся о пол руками чтобы встать, из дальней комнаты вышла маленькая девочка в фиолетовом платьице. «Привет, папа», — сказала она мягким, как овечья шерсть, голоском. Я не мог поверить, с пристрастием тер кулаками глаза, в тот момент мне казалось, что я снова во сне и только мир сменился на более реальный. «Папа, ты же мне поможешь?», — Сияна снова заговорила. Её голос был похож на маленькие капли, которые нежно падают в воду — едва слышные и хрупкие. Я вскочил, начал обнимать её, гладить по голове и не мог насмотреться в её бездонные серые глаза. Вдруг я понял, что спина Сияны была не то что излишне мягкой, вместо неё я нащупал тоненький слой ткани-кожи, будто она носила те диковинные болеро из гардеробной и я отчетливо мог прощупать каждый позвонок и даже контуры маленьких органов. Вдруг я понял, что кроме кусочка ткани на спине ничего и нет, самой спины нет, вот почему я с такой легкостью мог нащупать её внутренности. Что эти черти сотворили с моей девочкой? Сияна почувствовала моё недоумение, отпрянула, посмотрела мне в глаза и снова спросила: «Ты мне поможешь, папа?»

Я рассказал ей о разговоре со старухой, о том, что та поведала лишь часть истории. «Я знаю, папа. Бабушка велела встретиться с тобой, если я не хочу никому причинить вреда. А ещё сказала, что я уже никогда к ней не вернусь, если ты меня заберешь, а на спинке у меня вырастут белые крылышки, как у самой красивой птички и я больше никого не буду пугать». Сияна взяла меня за руку и повела через дальнюю комнату во двор дома. Мы двинулись прямиком к бурной горной речке, за которой стройно стоял лес и возвышались горы с серо-заледенелыми верхушками. Мы с Сияной взглянули друг на друга, и она продолжила рассказ: «Эта неделя не такая как все, а значит я могу загадать любое желание. Представляешь? Бабушка говорит, сбудется всё, что я пожелаю. Но для этого мне нужна твоя помощь, папа. Ты должен облить меня водой из реки и что-то сказать, бабушка говорит, ты знаешь что. И только тогда желание начнет исполняться».

У нас ещё был вечер и целая ночь — провести обряд я собирался утром — и раз было неизвестно, вернётся ли Сияна домой после крещения, я захотел позволить себе хотя бы короткую прогулку с дочерью, пусть она и будет единственной в моей жизни. Мы перешли мостик через речку и устремились к подножью по каменистой тропке. Хоть Сияна и росла вдали от нас, но я так отчетливо узнавал в ней то свои, то Ланины черты. Она хмурила брови, точно как жена и умела улыбаться глазами прямо как я. Когда за кронами показалась еще одна горная вершина, Сияна так быстро посеменила ножками, что аж обогнала меня. Ей казалось, будто вершина эта совсем рядом, и через пару шажков и её можно будет потрогать рукой. Я тоже так делал в детстве, когда приезжал в деревню. Мне тогда казалось, что леса и горы невообразимо близко и как только я мог разглядеть их, так сразу бежал, стремясь стать их частью.

Время безжалостно утекало, до обряда его оставалось всё меньше. Я знал, что мне ничего не приснится, завтра я крещу дочь, а после продолжу влачить унылое существование и делать вид, будто моя жизнь осталась такой же, как и прежде.

Утром мы с Сияной снова оказались у реки. Она готовилась к ритуалу и уже стояла босая у самой воды. Июнь в горах всегда холоднее, но сегодня воздух казался таким нежным и теплым, как прикосновения Сияниных маленьких ладошек. Мы оба были готовы, и я начал читать молитву, окуная дочь после Отца, после Сына и после Святого духа. Когда она оказывалась ко мне спиной, я наблюдал как её внутренности сжимаются от волнения, а после каждого погружения снова расслабляются. Мы закончили, но она продолжала стоять по пояс в воде. На мгновение я завитал в облаках, а когда снова пришел в себя, то увидел перед собой крохотного ангелочка — Сияна выглядела точно как в тот день, когда мы потеряли её. Это было знаком, что всё прошло удачно. И я уже не сомневался, что она загадала.

Как мне захотелось забрать её с собой, в мир, которому она уже не принадлежала, или остаться с ней здесь, хоть мне это и не под силу. Часть души звала меня обратно и время было на исходе. Сияна посмотрела на меня и мы вернулись в дом, где я сел на диван с гобеленами и стал рассматривать дивное зеркало в ожидании момента, когда оно соизволит выпустить меня отсюда. Пробираясь сквозь собственные мысли в голове словно через густые заросли леса — о Сияне, бывшей жене и потраченных годах жизни, своём ничем не обоснованном сумасшествии и всех этих загадках, которые мой бедный разум был просто не в состоянии разгадать — я незаметно для самого себя задремал вместе с дочерью на руках.

Проснулся я от женского голоса: «Просыпайся, твою дочь нужно помыть, она не дала мне сомкнуть ночью глаз». Ушам я не верил, не верил и глазам. Я был готов не только помыть, но и самому не смыкать глаз хоть целую вечность. Дом снова выдавал присутствие женщины. Двух.

Меня зовут Окул, мне тридцать два года, восемь из которых я женат. Я обычный человек, вот только каждую ночь мне снятся быль и небыль. В какой-то момент я был близок к разгадке, почти всё понял, но от понимания этого не осталось и следа. Быть может, оно тоже явилось в одном из снов. Месяц назад жена родила мне прекрасную здоровую дочь.

Я откинул одеяло и обнаружил, что к футболке прилипло маленькое белое перышко. Пусть будет, подумал я, и спрятал этот сентиментальный артефакт в ящик прикроватной тумбочки. Ещё на одной в углу, такой же деревянной, стояла белая ваза с красным узором, похожим на дерево. Кажется, алый бутон в ней уже завял. Ну и пусть. Хорошо, что отстоял две недели, чего еще хотеть от такого нежного цветка.