В ожидании Солнца

Катастрофа застигла художника Антониса Ламбру и его жену Марию во время поездки в Англию. Только поэтому удалось спастись: в Лондоне была система бункеров и отработанный сценарий эвакуации. И когда спокойный женский голос попросил всех следовать в укрытие, толпа подхватила пожилую греческую пару и сходящим ледником протащила под землю. Ещё не осознав, что произошло, Антонис ждал, когда восстановится связь и спрашивал, смогут ли они расплатиться за воду картой. Мария прижимала к груди огромную мягкую сумку, на дне которой, как в люльке, качалась новая книга её старшего сына.

Мобильная связь не восстановилась. Скупые радиопереговоры позволили узнать про разрушения на континенте, и Греция, что страшно, хранила полное молчание. Между Марией и Антонисом родилось негласное правило — не обсуждать судьбу детей. Ни старшего, сына Марии от первого брака, ни двоих общих. Слова как будто могли окончательно пригвоздить к реальности.

Вскоре с поверхности пришли съёмки. Лондон оказался почти цел, хоть и пуст. Но вгоняла в дрожь неестественная даже для Лондона вездесущая серость. Небо укрыл слой злого тумана, почти не пропускающий солнечные лучи. На мир упала тень.

***

Антонис подошёл к мольберту ученика совсем близко — глаза подводили. Похвалил, посоветовал добавить бликов. Ободряюще похлопал по плечу. Пошёл к следующему мольберту.

В центре класса на небольшом постаменте стояла тарелка с пластиковыми овощами. Антонис долго складывал из них композицию так, чтобы главным объектом получился жёлтый перец. Потом ещё дольше настраивал освещение, но имитировать солнечный свет, конечно, не получилось.

Писали добытым акрилом, пока краски из прежней реальности не испортились. Антониса убеждали, мол, испортятся — сами сделаем! Однако каждый раз, растрачивая очередной тюбик или лист бумаги, Антонис чувствовал себя преступником. Официально через уроки он помогал «сохранить навыки, необходимые для преемственности культуры». По сути — занимал детей и подростков, пока взрослые пытались сохранить просто сносную жизнь.

Обойдя класс, Антонис вернулся на место преподавателя. Аккуратно приколол поверх готового этюда чистый листок и обычными детскими карандашами сделал набросок.

— Вы опять рисуете апельсины? — спросила семилетняя Карла, которой не хотелось шлифовать переходы теней на огурце, поэтому она пририсовала огурцу глаза и усы.

— Не угадала! Угадаешь со второй попытки — отдам карандаши!

Антонис бы лучше предложил ей конфеты, но с конфетами, как и вообще со вкусной едой, было туго. Однако от красок и карандашей дети тоже не отказывались.

— Мандарины! — сказала Карла уверенно.

Антонис с наигранной печалью покачал головой:

— Это нечестно, Карла-му ( прим.: μου — греч. «мой, моя», часто добавляется греками к имени собеседника, даже если разговор идёт не на греческом)! Из-за тебя я не смогу завершить свои прекрасные мандарины!

— А вы завершите сейчас!

Класс рассмеялся.

— Мистер Оливер говорит, когда мы вырастем, снова будут апельсины и мандарины! — вклинился Мик. Его родителей не нашли после Катастрофы, и он жил с семьёй Карлы. — Есть какой-то специальный склад с семенами!

Карла закивала:

— И с животными!

Антонис натянул улыбку:

— Конечно вырастут мандарины, обязательно! Главное, запомните, как выглядят, чтоб ни с чем не перепутать!

Класс, хихикая, продолжил выводить помидоры, огурцы и перцы.

После урока, наконец выйдя в коридор убежища, Антонис увидел жену.

— Мария-му, неужели я за столько лет тебе не надоел?

— Надоел, но, говорят, людям полезно переключаться! Вот я утром с детьми вожусь, а вечером с тобой.

После катастрофы Мария взяла на себя чужих малышей, став любимой всеобщей бабушкой и нянечкой импровизированного детского сада. Маленькая и округлая, она подхватила Антониса под локоть, и пара, не сговариваясь, направилась к выходу. Парень на КПП помахал им, занося имена в журнал.

Снаружи было прохладно, даже зябко. Супруги Ламбру привычно сели на лавочку под толстым бетонным навесом. В убежищах и бункерах старались жить, опасаясь радиоактивных осадков и ветров с отравленной пылью, но в спокойную погоду улица была безопасна.

— Не расходится, — сказал Антонис, взглядом указывая на небо. — Серость и хмарь.

Мария сжала его ладонь.

— Разойдётся. Должно же оно когда-нибудь закончиться.

Она поёжилась: тепло быстро уходило, а куртки они не взяли. Антонис хмыкнул:

— Только мы закончимся раньше. Вот увидишь, начнутся перебои с водой, и убежища мигом выкинут больных и старых!

Мария закатила глаза:

— Господи, сколько можно? Не выкинут! Смирись уже: никуда мы отсюда не денемся, придётся доживать в Лондоне!

— Но я не хочу здесь доживать! Здесь нет ничего радостного! Ни солнца, ни выгоревшей штукатурки, ни лимонных деревьев вдоль дороги! Даже вина нормального нет! А я так скучаю…— он закрыл руками лицо.

— Я тоже скучаю, — сказала Мария тихо. — Разве что работа спасает. Я сегодня детям рассказывала о Прометее. Переживала жутко — вдруг испугаются? Всё-таки кровь, печень… А им понравилось! До конца дня играли в Прометея, представляешь?

Антонис хмыкнул ещё раз.

— Зато с занудой Йоргасом они играют в войнушку! И строят планы, как отомстить, как будто без того мало!

— Они повторяют, что видят и слышат. Пойдём обратно, холодно.

Антонис вновь посмотрел вверх. Пожал плечами, подал Марии руку, и они направились обратно.

В их комнате Мария поставила чайник, а Антониса снова понесло:

— Кофе ещё этот отвратительный! И даже заесть его нечем!

Мария многозначительно передвинула на столе миску с печеньем.

— Я надеюсь, на учеников ты желчь так не выливаешь? Поэтому мне она достаётся в такой концентрации?

Антонис вздохнул.

— Прости. Нет, с учениками я держусь.

Он встал и сам разлил кипяток по чашкам. Высыпал кофе из пакетиков. Повернулся к жене с виноватым видом и погладил по щеке.

Мария улыбнулась. После пары глотков кофе заговорила:

— Знаешь, я там снаружи зацепилась за мысль: дети повторяют, что видят. А давай им покажем другую картину? Море, солнце, лимоны! Хороший мир покажем, где жить захочется. И не на мелких фото, а с душой, через искусство, как ты умеешь!

Антонис покачал седой головой:

— Материалов мало, сердце моё. Кучу бумаги ж извели на растопки…

Он ещё поворчал, но идея закатилась в сердце, и незаметно для себя Антонис начал придумывать композицию.

***

Антонис сверлил барыгу глазами.

— Она столько не стоит.

Бородач с веснушчатым лицом пожал плечами:

— Ты заказ получил? Получил! Не занимай чужую очередь! — и переключился на следующего клиента. Понимал, что художник отдал за качественный холст все отложенные кредиты, и другой покупки не будет.

Антонис сжал кулак свободной руки — другой держал свёрток с бумагой — но спорить не стал, отошёл.

Приезд товарной фуры был в убежищах праздником. Привозили разное: в основном, проверенные, не заражённые радиацией вещи «из прошлой жизни», вытащенные из магазинов. Попадались изделия жителей других убежищ или личные вещи, выставленные «на обмен». И, разумеется, барыги принимали заказы.

Антонис тряхнул головой, но увиденная у продавца бутылка вина из мыслей не выпала. И какого вина! Медового мускатного, густой золотой сладости, напитанной теплом! Но стоила бутылка столько же, сколько холст, и Антонис знал, какой выбор правильный. И всё равно злился.

Чтобы отвлечься, он осмотрел выкладки двух других торгашей, однако на фоне вина всё меркло. Шаркая, Антонис приблизился к вывешенному списку «Купим/примем на обмен». За два года тот не изменился: чай, кофе, табак, редкие лекарства, книги. Внушительный ценник за книги выделялся особенно. Катастрофа уничтожила львиную долю электроники, знания, хранимые на серверах, оказались недоступны. Книги же гибли в пожарах, которые захватили Англию в первый год. Где-то взрывался газ, где-то забывали про разведённый костёр — а костров тогда было много! Книги в таких кострах тоже жгли. Когда правительство навело хоть какой-то порядок с распределением еды, жилья и одежды, оказалось, что в будущем придётся восстанавливать не только материальную часть технологий, но и идеи, которые к технологиям привели.

Поджав губы, Антонис зашагал в свою комнату.

Мария встретила его улыбкой:

— Привезли?

— Привезли, — бросил он, откладывая свёрток и тяжело садясь на кровать.

— Ты не рад?

Антонис скрестил руки на груди.

— Не рад! Как я могу быть рад, если мне за расходники приходится платить состояние! Если я самые простые радости себе позволить не могу!

Мария нахмурилась.

— И что конкретно ты себе не смог позволить? Кофе?

— Кофе у нас любишь ты! А я… там вино мускатное было! Хорошее вино, из Греции. Из дома нашего вино! И мы бы могли взять и его, и хороший кофе, и конфеты… За книгу твою бесценную!

Мария изменилась в лице. Морщинки стали жесткими, взгляд пустым.

— …Ну чего ты за неё цепляешься? Ты же ничего там не понимаешь! Выменяешь — и работу Костаса хоть используют во благо!

— Он пишет про криптовалюты. Это сейчас не… — она глубоко втянула воздух. Глаза блестели. — Это не обсуждается! — голос Марии на миг сорвался, а затем обрёл твёрдость. — Это всё, что у меня от него осталось! Не радует тебя бумага — иди обратно сдай и купи вино своё! Нашёл, с чем сравнивать!

Она вышла, хлопнув дверью, а Антонис ощутил, как комок из гнева и досады в груди раскаляется чувством стыда. Нагнал он жену уже в широком общем коридоре.

— Не сердись, Мария-му, ну дурак я! Больной, уставший, бесполезный дурак! Вот ты молодец — целый день с мелкими возишься, а я уроки дольше двух часов не вывожу! И художества мои здесь не нужны никому, вот мне и безрадостно! Я больше тему про книгу не подниму, клянусь Богородицей!

Мария разрешила себя обнять.

— Ты меня простишь, моя красавица?

Мария всхлипнула.

— Ну пожалуйста, сердце моё!

Жена приобняла его в ответ.

***

Мария плакала. Сквозь линзы слёз картина казалась ещё реальней. Уходящая вдаль улица, кремовые дома, полоска моря. И на переднем плане — лохматая ветка лимонного дерева с тремя плодами. И всё залито, пропитано солнцем: в оттенках, в бликах на камнях, в едва заметной дымке нагретого воздуха. Мария слышала шелест листьев и запах лимонной кожуры. Мария плакала.

Антонис тоже промокнул глаза.

— Что, правда хорошо?

Мария закивала, не в силах выразить чувства в словах. Успокоилась нескоро.

— Это надо показать другим, Антони-му. Они должны видеть!

— Завтра перед учениками выставлю.

***

Урок был сорван, как и рабочий день. Толпа заполнила коридор, каждый ждал очереди посмотреть на картину. Папа Карлы, мистер Оливер, регулировал поток людей в дверях, причём ему было некомфортно играть пропускающего, но он пришёл одним из первых, и дальше всё сложилось само собой.

Взрослые рыдали, дети восторженно задавали вопросы. Мистер Оливер в сотый раз подтверждал: да, где-то сохранены семена лимонов. И апельсинов. И ананасов. Да, мы их вернём. Не мы, так следующее поколение. Честное слово.

Антонис не заметил, как кто-то всунул ему в руку банку консервированных персиков. Старый Йоргас рядом договаривался с местным столяром о подходящей раме. Люди подходили и обнимали его. Вечером все высыпали на улицу, пели песни и обсуждали будущее, которое казалось светлым.

На следующий день очередь снова набилась, к тому же приехала группа из другого убежища. И на следующий день. И на следующий. Через неделю весь Лондон знал о художнике Солнца. Ему передали ещё бумагу и краски и кучу мелочей в благодарность. Только бы рисовал.

И Антонис рисовал. Всего он написал четыре солнечные картины и чувствовал себя счастливым.

***

Он предчувствовал приближение слепоты, и она его не напугала. Ориентируясь в убежище и без зрения, он теперь гулял там на ощупь. Болтал со знакомыми, травил байки с Йоргасом, подолгу сидел у Карлы и Мика, пока не было их родителей. Раздавал надаренные конфеты.

Тяжелее стало, когда сдало сердце. А перед Днём рождения Антонис вовсе подхватил какую-то заразу, и несколько суток провёл в беспамятстве. Марию готовили к худшему. Однако он выкарабкался, и Мария устроила маленький праздник.

— Протяни руку.

Он протянул и почувствовал холодное, приятно-скользкое. Стекло. Бокал.

— Что ты придумала?

— Не я, а ты. Пей.

Антонис сделал глоток. По языку разлился жидкий медовый янтарь, тепло и сладость. Накрыло неожиданным блаженством, и несколько секунд Антонис не глотал вино, задерживая и запоминая вкус.

— Мария-му!.. Где ты его раздобыла?

— Ты же знаменитость, Антони-му. Я попросила для тебя греческий мускат, и мне дали.

— Вот просто так?!

— Просто так.

Отставив бокал, Антонис нашёл её руку, прижал к сердцу, а свободной кистью ощупал лицо. Деликатно, с нежностью. В последнее время он часто так делал.

— Какая же ты у меня красивая!

Она положила свою ладонь поверх его.

— Быстро тебе вино на ум подействовало, горячий мужчина! Подожди, вчера ещё ананас консервированный принесли…

Првый бокал Антонис тянул почти час. И всё равно разомлел и принялся философстовать:

— Удивительно, правда? Какие мы смешные, какие мелочные! Вокруг смерти, сиротство, разруха! А мы не можем… просто взять и… не знаю, трудиться на благо человечества! И даже на благо себе. В конечном счёте, человек эгоистичен и жаждет не общего блага, а радости. И глоток вина меня в моменте привлёк больше, чем редкий холст! Не глупо ли?

Мария села рядом.

— А чему ещё радоваться, Антони-му? Вот сейчас? — они помолчали. — Ты слышал, облака поредели? На улице заметно светлей!

— Да, Карла мне все уши прожужжала! Погуляем завтра?

— Обязательно.

Ночью Мария проснулась от грохота. Не разбираясь, заранее испугавшись самого страшного, включила свет.

Антонис сидел под грудой вещей из шкафа и перебирал их дрожащими пальцами.

— Книга! Её нет! Ты отдала книгу!

Повисла тишина. Потом Мария зашептала, преодолевая ком в горле:

— Она попала в хорошие руки. Правда. Костаса не вернуть, а радость… радость возвращать можно.

***

Не стало Антониса через месяц. Кремация прошла тихо: убежище давно готовилось к уходу художника. Мария тоже готовилась, и горе её было спокойным и глубоким, как океан. После церемонии к ней подошли ученики Антониса.

— Миссис Ламбру, мы хотим вам кое-что показать.

Её повели в западное крыло убежища, где Мария бывала редко. Тут был отдельный вход с отдельным КПП. Мария обвела приёмное помещение взглядом и обомлела.

— У нас, конечно, получилось не так хорошо, но похоже! И сохранится надолго!

Сделав несколько шагов, Мария погладила шершавую стену. Когда-то белая, теперь стена расцвела. Густая листва с разбросанными в ней апельсинами обрамляла стену сверху и с боков, очерчивая арку. За аркой бежала вымощенная камнем дорожка, виднелись кремовые дома, увитые бугенвиллией, и полоска моря.

— Мы всё восстановим, честно! — ломающимся голосом пообещал повзрослевший Мик. — И откроем музей имени мистера Ламбру, мы решили!

Группа одобрительно загомонила, и Марии вдруг стало легче.

Вечером случился ещё сюрприз: пришла Карла, встала на пороге.

— Я это… не хотела при всех. Дядя Антонис, когда приходил, рисовал немного. Вслепую. Я ему помогала, когда ошибался! Это ваше. — Карла протянула тонкую стопку листов и убежала, словно происходило нечто неприличное.

На всех листах была она, Мария. Грубые наброски выученного на ощупь лица. То простым карандашом, то цветным — смотря что находилось у Оливеров. Поначалу крутыми линиями, со сбитыми пропорциями, а потом всё четче и выразительнее. На последнем листе красовалась кривая надпись: «Я понял. Моё солнце всегда со мной».