Архив Будущего

Город обратился в разрушенный склеп. Двести лет ураганного ветра, пылевых бурь и редких кислотных дождей превратили руины в серо-бурую пустыню, усеянную торчащими обломками рёбер высоток. На продуваемых пустырях изредка проглядывали черные, как прокаженная кожа, пятна застывшей лавы и бесцветные лоскутья асфальта. Над всем этим царила тишина. Не мирная — выжженная. Тишина могилы размером с мегаполис.

Истислав Славянцев стоял на краю раскопа. Он пытался одновременно поправить графитовый респиратор и удержать равновесие на пронизывающем ветру, который норовил столкнуть его со склона.

— Твою ж… — проскрежетал он, прекратив безнадежную борьбу с врезающимся в череп ремнём оголовья, и схватился за карбоновый шест, воткнутый в землю. — Опять шлем снимать…

Сквозь мутное стекло защитных очков он взглянул на зияющий провал в земле — черную пасть, открытую лишь часа полтора назад за кучей разбитого на куски железобетона, заметённого пылью. Пасть манила укрытием от пыли и ветра, но Истислав подозревал, что она тут же захлопнется, стоит ему войти.

— Что-то не так, Док? — раздался скрипучий усиленный динамиком голос в ушах.

— Всё в порядке, жду вашего сигнала.

— Тут к чертям всё проржавело! Не уверен, что это вообще сработает.

— Сработает, — отрезал Истислав.

Он проследил взглядом нить выползающего из провала прорезиненного провода, который взбирался к его ногам по крутому склону. Затем развернулся и, помогая себе шестом, проследовал за проводом к стоявшему неподалеку гусеничному транспортнику с водородным генератором на прицепе.

Генератор встретил его привычным кряхтением и легкой тряской холостого режима. Провод, подсоединенный к нему, застыл в ожидании, пока кто-нибудь включит питание с помощью небольшой рукоятки сбоку.

— Это точно сработает… — беззвучно прошептал Истислав, словно пытаясь уверить самого себя. — Последняя ставка.

Не ставка на истину о Молчании. Уже на хоть что-то, кроме вездесущей пыли.

— Готово, Док, врубай! — тот же голос полоснул скрипом по ушам.

— Поехали! — Истислав схватился за рукоятку и, секунду промедлив, опустил её, питая провод.

Пластины катализатора разъяренно загудели, высасывая последние капли из баллона. Генератор затрясся сильнее и, казалось, сейчас окочурится. Однако тут, вовремя стабилизируя работу, включился запасной баллон. Машина удовлетворенно закряхтела, возвращаясь к нормальному режиму.

Истислав застыл в ожидании.

Через целую вечность голос доложил:

— Сработало! Босс, ты гений!

— Отправь людей на разведку, Стерх. И пришли кого-то на замену, чтобы я спустился.

— Принял. Полоз, топай наверх, Винт и Солод — на разведку.

— Снова мне снаружи торчать…

— Не рассыпешься, красавица. Дуй, как ветер.

Истислав вздохнул, слушая радиоэфир, и отключил питание провода. Оставив генератор на холостом режиме на всякий случай, он вернулся к раскопу и аккуратно спустился со склона.

Пока он ждал возле проёма, вернулась нервозность. Непрошенные мысли лезли в голову.

Наконец-то появился Полоз — практически не отличимый от него в этом шлеме-каске с заправленным внутрь капюшоном плаща и массивном респираторе. Лишь из-за плеча выглядывало дуло винтовки.

Обменявшись с ним кивком, Истислав вошёл во тьму чудом уцелевшего туннеля, уходящего в глубину.

Шест в левой руке венчал фонарь, которым он освещал путь. Взявшись правой рукой за натянутую на уровне груди верёвку из тростникового волокна с обмотанным вокруг неё проводом, он спустился по уже знакомым предательски шатким, местами провисающим ступеням застывшего во времени эскалатора. Он даже не пытался притрагиваться к осыпающимся черной пылью поручням.

Оказавшись внизу, Истислав очутился среди своих товарищей, которые уже успели снять свои шлемы и капюшоны. Двое сидели справа у стены, отцепив респираторы и быстро уплетая пайки. Стерх вместе с помощником Истислава Темиром стоял перед ржавым, но всё ещё монолитным гермозатвором, выдвинутым из пола на полтора метра в высоту. Они о чём-то тихо переговаривались, направив свои фонари поверх металла.

— Как обстановка? — щелкнув выключатель радиоэфира на респираторе, задал вопрос Истислав и посмотрел на теряющуюся во тьме станцию метро.

Кроме двух цепочек следов в вековой пыли, ведущих к конструкциям впереди, и мелькания лучей от фонарей вдали, он ничего не увидел.

Стерх повернул патлатую голову, открывая бледный, обветренный, покрытый морщинами и пятнами лоб и извечно хитрый прищур своего взгляда. Справа показались сияющие торжеством глаза Темира.

— Сезам открылся, но не до конца, хе-хе, — проскрипел Стерх сквозь респиратор и морщины возле его глаз углубились. — Сдохли ворота. Однако убежище, вроде как, верное. Осталось лесенку соорудить и курорт готов.

Затем щелкнув переключатель на левой стороне респиратора, он добавил:

— Винт, доклад.

— Чисто. Радиация в норме. Тут всюду труха и рухлядь. Артефакты тож есть. А так колонны стоят и потолок, кажись, надёжный.

— Признаки жизни?

— Отсутствуют. Справа поезд ещё, Доку не помешает взглянуть.

— Принял, — Стерх отключил связь и, подмигнув Истиславу, обратился к команде: — Минута на сбор и заходим. Пусть мы найдем то, что ищем, и избежим того, что несёт пыль и тлен.

Скрип этих слов эхом отозвался в ушах Истислава.

***

Истислав, очевидно, уже успевший снять висящий теперь на груди шлем и заодно поправить жмущий респиратор, ступал со следующим за ним помощником по треснувшей плитке. Пол был покрыт хрустящими кусками штукатурки и вековым серым саваном, взлетающим за спиной в воздух. Шаги и переговоры отряда отдавались глухим эхом в подземелье. Дрожащие лучи фонарей выхватывали из кромешного мрака заключенную сводами станцию-саркофаг. Ржавые металлические конструкции импровизированных жилищ с обрывками истлевшей ткани. Груды одежды, обратившейся в серую труху, пластиковую утварь.

Свернув через свободный проход направо, они вышли к тому, что осталось от поезда. Облупившаяся выцветшая краска, мутные и отсутствующие стёкла, дверные провалы. Пройдясь фонарём по платформе и отметив взглядом спуск во внутренние помещения справа, Истислав подошёл к ближайшему вагону и осветил его внутренности через раскрытые двери.

Истлевшие каркасы былых существ — застывшие в последнем объятии, сваленные друг на друга беспорядочной кучей и с осуждением взирающие на пришельца из пустых глазниц.

Истислав был готов к чему-то подобному, учитывая, что до этого момента единственные останки они нашли снаружи, перед гермозатвором. Но он всё равно с усилием втянул отфильтрованный воздух. Тяжелый, спертый, пропитанный сладковато-горьким духом окончательного тлена. Истислав был уверен, что именно так будет пахнуть этот склеп, но не горел проверять на практике.

Ни мемориальных досок, ни криков о помощи, нацарапанных на стенах. Ничего. Только скелеты и пыль. Всепоглощающая, равнодушная пыль забвения, осевшая на вечность.

— Дякшилар. Мира вам, — прошептал он, затем, не поворачивая голову, сказал застывшему слева Темиру: — Позови Стерха и постарайся подсчитать количество останков. Сделай фото. Только аккуратнее.

— Х… хорошо.

Постояв какое-то время в молчании, они разошлись.

Истислав направился к лестнице, которую приметил ранее, освещая через пустые проемы внутреннюю часть вагонов, мимо которых проходил. Из каждого с кажущимся любопытством выглядывали черепа и провожали его взглядом. Строили гримасы в движущихся тенях. Скалили зубы.

Дойдя до лестницы и спустившись, Истислав прошёлся по внутренним и подсобным помещениям станции. И нашёл только мёртвую артефактную технику, заключённую в пластиковую оболочку, и всё ту же пыль. Ни одного бумажного носителя. Ни одной записи.

— И это... всё? – сорвалось с губ хрипом, оглушительно громким в гробовой тишине. Ярость, острая и бесплодная, как удар кулаком по граниту, сжала горло. Он быстрым шагом вернулся на платформу и подошёл к краю, глядя пустым взглядом в бездну туннеля. Затем развернулся и от души пнул первый попавшийся каменный обломок на полу. Тот с глухим стуком, будто кость, покатился, взметнув серое облачко пыли, ставшей символом всех напрасных усилий. Годы теоретических изысканий. Месяцы на этой проклятой выщербленной равнине, с гигантским кратером посередине, где даже тени казались выжженными. Ради чего? Ради этой усыпальницы немых свидетелей, чьи пустые глазницы уже не излучали ничего, кроме молчаливого укора? Истина... Какая детская, наивная вера. Истина была ослепительной вспышкой, испепелившей все, включая само своё понятие. Осталось только это — вечный, всепроникающий прах.

Истислав вернулся к созерцанию бездны, машинально ощупывая рукой в перчатке шрам над правой бровью — подарок обрушения в экспедиции под Новосибирском. Ещё одна бесплодная яма.

— Док, — на плечо опустилась тяжёлая ладонь Стерха. — Ты звал?

Вздрогнув, он оглянулся и встретил твёрдый понимающий взгляд. Истислав был благодарен, что его опытный товарищ никогда не задавал лишних вопросов, молчаливо поддерживая номинального лидера экспедиции и вмешиваясь только в исключительных случаях.

— Внизу следы подтопления примерно десятилетней давности, — он махнул рукой в сторону спуска. — Учитывая, что следующий сезон дождей на подходе, и мы не знаем, как долго он продлится, курорт может быть пока только временным. Чтобы модернизировать на постоянку, нужно время, которого у нас нет.

— Понятно, — Стерх убрал спрятанную в перчатке ладонь с плеча друга и проскрипел: — Переход завален. Туннели на том краю закрыты такими же здоровыми воротами, как на входе. Метров сто пройти надо. Подозреваю, что с этой стороны такая же ситуация. Пойдём, проверим?

— Мне нужно помочь Темиру с останками, — отказался Истислав.

— Пойдём. Мёртвые не убегут.

— Лёня...

— Пошли. И не называй меня так, просил же. Если не хочешь, чтобы я тебя Славкой кликал при всех, хе-хе.

— Ладно, ладно! Веди, — сдался наконец Док.

Они молча прошли через распахнутую калитку и спустились по маленькой хлипкой лестнице. Туннель, словно чрево гигантского червя, тянулся перед ними с полосами кабелей по бокам, напоминающими кишки.

Через сто метров, как и предсказывал Стерх, оказался перекрывающий путь гермозатвор, ржавый металл которого они увидели заранее, но всё равно подошли ближе.

Истислава заинтересовала неведомо кем сложенная куча вещей перед воротами.

— Умели же раньше делать, — сказал Стерх, постукивая кулаком по металлу, пока Док смотрел на наваленные друг на друга рюкзаки и сумки, истлевшую одежду и обувь. — На совесть!

В луче фонаря мелькнул неестественно яркий клочок — синий, почти не тронутый временем. Истислав, движимый остатком профессионального автоматизма, наклонился расчистить завал.

— Ого, что тут у нас? — воскликнул Стерх.

Рюкзак. Почти целый, качественный, экспедиционный, из той самой водоотталкивающей полимерной ткани, что ценилась до... до Молчания. Что-то ёкнуло в груди вопреки разуму. Надежда — последний наркотик дураков, — пронеслось в голове. Холодная пластиковая молния сначала не поддавалась, но миллиметр за миллиметром, с трудом, будто протестуя, сдвинулась с мёртвой точки. Внутри – тряпье, слипшееся в мерзкий органический ком, пара фарфоровых безделушек на металлическом кольце, пустая пол-литровая пластиковая бутылка... и блокнот. Тактический, с выцветшей, но проглядываемой камуфляжной обложкой. Углы стёрты до белизны, на поверхности паутина царапин. Но целый. Неожиданно тяжелый в руке. Подлинный артефакт в море праха.

Истислав сунул находку в сумку на поясе, не глядя. Надежда щёлкнула, как отстёганный магазин. Перерыв всю кучу ещё раз и не найдя более ничего для себя интересного, он выпрямился и посмотрел в улыбающиеся глаза Стерха.

— Спасибо, Лёня, — со спрятанным за респиратором облегчением сказал Док и передал тому рюкзак. — Чтобы я без тебя делал?

— Умер бы, конечно. Раз двести.

***

Лагерь — три палатки, транспортёр с прицепом и генератор на колесах – ютился в тени оплавленного полуразрушенного купола, некогда венчавшего здание, а теперь служившего неплохим прикрытием от пылевых бурь. Вечер накрывал пустыню и принадлежащие ей руины сизой, холодной мантией. Истислав, отложив в сторону респиратор, сидел за складным столом в своей палатке, при свете уже тускловатой светодиодной лампы, питавшейся от Жука. Так с лёгкой руки Стерха они прозвали генератор, гул которого стал назойливым саундтреком их жизни в последние три года. Сердце хлипкого прогресса.

Блокнот лежал перед Истиславом. «Квазар-текст» — гласил практически стёртый временем логотип в верхнем левом углу обложки. Страницы, к счастью, также оказались пластиковыми, что в бесконечное количество раз облегчило задачу учёного, ведь они остались целёхонькими. Лишь слиплись слегка. Зато не требовали огромного количества тонких процедур по восстановлению содержимого. Ведь хотя чернила и абсолютно выцвели, но нажим... нажим шариковой ручки врезался в пластик навечно, оставив невидимые глазу углубления.

Артефакт требовал немедленной расшифровки. Истислав и так потратил кучу времени на возвращение в лагерь на транспортнике, управляемом Полозом, и отправлением этого пройдохи обратно. Оставив Стерха на пару с Темиром разбираться с курортом и выуживанием из него полезного хлама, Истислав решил заняться тем, что умел лучше всего.

Он разложил инструменты с привычной, почти хирургической точностью: кисточки разной жесткости, баночка мелкодисперсного графита, увеличительная линза на штативе, мягкая ткань. Его руки, покрытые старыми ожогами и свежими царапинами, двигались уверенно. «Протокол №7: Восстановление угасших текстов на полимерных носителях» — вспомнил он.

Начав с первой страницы, он втирал графит мягкой кистью. Слова проступали медленно, болезненно, как шрамы на коже времени.

Сначала — смазанная дата: «06.06.2025». Потом каракули, почти детские:

«Купил блокнот! Дорогой, зараза. Но продавец в Комусе сказал, что "Квазар" вечный. Может, и мысли в нем окажутся вечными? Хах. Мечтать не вредно, Артем. Кому, кроме меня, понадобится вникать в эту чушь?

Так, не порядок, надо для начала придумать псевдоним... Может, Артемий или Артемида? Ммм ху... не то) О, точно! Артемис!

Встречайте, великого и ужасного Артемиса хахах!

В общем, решил начать как по-старинке, с дневника, а то на экране вечно отвлекаюсь и прокрастинирую. Может так что-нибудь получиться...

Так, официант принес кофе с оладушком. За сим закругляюсь, не серчайте, надо еще на работу успеть.

Что ж так в спину дует? Ого, тут окно разбито. Ладно, не беда. Итадакимас мне!

P.s. Ну, и дрянь же здешний кофе! Кислятина! Фу!»

Имя. Артем. Не полное. А ещё этот псевдоним? Запись кончалась, оставляя после себя неприятный привкус горечи во рту. Истислав вытащил из поясной сумки фляжку и отпил, прополоскав попутно горло. Затем убрал её обратно и вернулся к работе.

Следующая запись, на второй странице, более чёткая:

«07.06.2025

Как же так, Артемис Артемьевич! С такой грамотностью, как в предыдущей записи, единственное, что мне светит, это политие или поливание помоями! ПолучитЬся, блин. Нужно стараться писать сразу без ошибок. Перечитай и запомни это предложение!

В общем, сегодня опять тупик. Весь вчерашний вечер и сегодняшний день пялился в мертвый экран, а мысли — как заевшая пластинка. Дедлайн конкурса через неделю, а у меня только заголовок: "Последний Архив". И идея. Нет, не так. ИДЕЯ. Великая и ужасная, как и мои навыки в писательстве.»

Истислав фыркнул.

Неужели весь дневник будет состоять из одних литературных потуг неудачливого фантазёра?

Он со смешанными чувствами посмотрел на блокнот, который лежал перед ним. Немой и гладкий под светом лампы, свидетель чьих-то наивных, бесплодных фантазий.

«Короче, прилетают эти... скажем, "Собиратели Эха". Находят после нас дневник в руинах. Пытаются расшифровать, понять, кто мы были, почему исчезли...

Черт, боюсь, это пока полнейшее клише, Артемис, опять ты за свое. Надо обязательно еще сделать все максимально пафосным. Точно все получится...

Заткнись, непрошенный критикан! О чем это я? Что, если эти пришельцы находят не просто дневник, а дневник парня, который как раз пишет рассказ об этих Собирателях Эха, находящих дневник? Хахах! Полный рекурсивный ад. Но в этом вся соль: они читают его панику, что идея — дешевое клише, а сами даже не видят, что их реальность – это клише его вымысла! Надо будет так и написать в рассказе. Вот это будет ирония хехехе. Парень, сам того не ведая, сочиняет будущее пришельцев, пока они уже несутся сквозь тьму к его пепелищу...»

Истислав замер. Воздух резко ушел из лёгких, словно его ударили под дых. Палатка сжалась до размеров склепа. Он перечитал. Ещё раз, медленно, впитывая каждое слово, каждую насмешливую интонацию этого... Артема. Пальцы окоченели, впившись в холодный пластик обложки.

«Они читают его панику... а их реальность — клише его вымысла...»

Слова, тяжелые и острые, как осколки потолка в Новосибирске, обрушились на сознание. Он... Он и был этим «Собирателем Эха». Прямо сейчас. Проехал в прокопчённой консервной банке тысячи километров по бездорожью и сейчас сидит посреди руин Москвы, кропотливо выцарапывая из небытия слова парня, который... который вычислил его суть. Его миссию. Его слепое копание в пепле истории. В поисках ответа, которого не существовало.

Артем или, лучше сказать, Артемис не предсказал апокалипсис. Он предсказал его — Истислава Славянцева. Его суть.

Горький, короткий, как выстрел, звук вырвался из пересохшего горла — не смех, не стон, а спазм чистого, неразбавленного недоумения, смешанного с осознанием. Кривое зеркало, поставленное перед кривым зеркалом. Бесконечный коридор отражений одной и той же космической глупости.

Этот наивный летописец сиюминутного момента потягивал свой кислый кофе в каком-то кафе с разбитым окном. Фантазировал о конце, играя в писателя. И попал не в причины, а в самую суть поиска. В его, Истислава, личное проклятие.

Он почувствовал, как ледяная волна пробежала от копчика до затылка. В висках застучало.

Рука дрогнула, смахнув графитовую пыль – пепел прошлого с пеплом настоящего. Он должен был дочитать. Увидеть, чем кончился этот репортаж с грани безумия. Страницы проступали медленно, будто не желая открывать следующие акты. Он втирал графит, листал, втирал снова. Жалобы на работу. Описание девушки с «глазами как мокрый асфальт после дождя и талией тонкой, словно хворостинка». Рассказ о ссоре с отцом, не понимающем внезапное увлечение сына... Мир прошлого с кучей мелочей, так раздражающе тёплый на фоне леденящей действительности за брезентом. И вот:

«13.06.2025

...и вот сижу, опять строчу эту муть, а за окном снова льет как из ведра. Когда уже эти олухи починят окно? Ей-богу, они так потеряют очень ценного клиента.

Кажется, что весь этот цирк с конкурсами, рассказами и попытками доказать что-то миру — полная ерунда. Но знаешь что, Артемис? Пусть ерунда. Пусть это никто не прочтет. Пусть завтра грянет тот самый апокалипсис, о котором я тут фантазирую и потихоньку переношу в файлик на компе.

Важно, что я пытаюсь. Важно, что я ловлю этот охренительный кайф — когда слова вдруг оживают, когда история начинает дышать своей жизнью! Это мой способ кричать в пустоту: Я БЫЛ ЗДЕСЬ! Как и любой другой человек, я жил и чувствовал! Любил! Боялся! Мечтал! Даже если завтра все обратится в радиоактивный пепел... сегодня я буду писать и допишу этот дурацкий рассказ. И в этом будет моя, пусть крошечная, но победа. Над страхом самого себя и синдромом самозванца. Над пустотой. Над самим чертовым концом света, будь он неладен! Финиш. Не лягу спать, пока не напишу слово "конец" после точки в рассказе.»

Последние слова ударили с физической силой, заставив сердце сжаться. Истислав резко откинулся на спинку скрипящего стула. В ушах звенело. Мышцы на руках закоченели и налились свинцом.

«Важно, что я пытаюсь... Я БЫЛ ЗДЕСЬ!» — Перед глазами поплыли не строчки, а… его собственные, давно похороненные под слоем академической пыли чертежи. Схемы компактного промышленного фильтра-очистителя для воды и воздуха. Расчеты производительности, эскизы узлов из перегонных трубок и активированного угля, затертая фотография первого, корявого, но работающего прототипа, давшего три литра кристально чистой влаги из заболоченной лужи и очистившего воздух в доме родителей... Потом – зов великой Истины. Грант. Экспедиция. Он бросил мечту очистить природу хотя бы малой части планеты, как Артем бросал сюжеты, посчитав их слишком малыми для его грандиозного предназначения. Но этот наивный хронист повседневности нашёл мускул – дописать. Найти «кайф» в самом акте творения, в самой попытке.

«Даже если завтра все обратится в радиоактивный пепел... сегодня я буду писать.»

А чем занимался он, Истислав Славянцев, доктор наук, искатель исторической правды? Рыл мёртвые руины в погоне за мёртвой причиной, презирая то, что мог создавать здесь и сейчас

Фильтр. Он мог дать чистую воду и воздух тысячам семей в поселении «Рассвет» на Алтае, где детям с малых лет приходилось носить респираторы, от чего у них уже к подростковому возрасту оставались несмываемые следы на коже и лицо будто делилось напополам. Он мог дать не истину. Действие. Маленький, но реальный штыковой укол в глотку хаосу. Как рассказ Артема — его личный вызов бездне, брошенный из кафе с разбитым окном буквально за несколько дней до того, как стёкла этого кафе обратились в пыль.

И, по сути, даже не имеет значения, успел ли Артем-Артемис дописать свой рассказ или его останки погребены под толщами земли и бетона, в проржавевшем вагоне на бывшей станции московского метрополитена «Арбатская». Заботливо уложенные неведомыми выжившими в последний поезд на пути к последней станции.

Важно то, что он пытался или даже попросту от всей души хотел попытаться.

Истислав осторожно, почти благоговейно, закрыл блокнот. Пластик был прохладным и удивительно живым под пальцами. Где-то снаружи продолжал выть ветер, неся песок веков. Но внутри что-то перевернулось и встало на место с тихим, твёрдым щелчком, словно повёрнутая в рабочее положение рукоять генератора, который запитал подключенный к нему кабель. Зеркальный коридор абсурда внезапно обрел... не выход к разгадке прошлого. А вход в будущее дело. Обрёл надежду жить без маски на лице, с блаженством встречая свежий бриз на рассвете со стаканом всегда чистой воды в руке.

***

Утро застало Истислава у края почти исчезнувшего лагеря. Ночь не принесла покоя, но принесла что-то новое — тихую, хрустальную ясность. Колючий ветер сегодня внезапно поумерил пыл и уже не гнал по земле вечных спутников пустоши — пепел и пыль, а лишь порывами слегка подгонял. Холодное, блеклое солнце пробивалось сквозь облачную пелену, отбрасывая длинные, усталые тени на оплавленные и обветренные руины. Жук молчал. Его назойливый гул сменился звенящей тишиной, которую резал лишь шелест сворачиваемого брезента да глухой стук убираемых опор экспедиционных палаток.

Пластиковый блокнот лежал поверх аккуратно уложенного рюкзака — не как трофей археолога для архива Республики, а как завет. Как мост через почти два столетия к тому парню в кафе с разбитым окном и кислым кофе. Артему, чей крик «Я БЫЛ ЗДЕСЬ!» эхом отозвался в ледяной выжженной пустыне настоящего.

Истислав бросил последний, бесстрастный взгляд в ту сторону, где находилась бывшая станция метро «Арбатская». Теперь это была просто дыра в земле с черным раззявленным зевом, который экспедиция закрыла сложенными вручную камнями. Могила без эпитафии. Но хотя бы теперь у неё есть отметка на карте, куда он мог когда-нибудь вернуться.

Он поднял лицо, вбирая взглядом бескрайность — ржавые, выжженные дали, уходящие к зубчатому, рваному горизонту. Раньше это кладбище цивилизации давило невыносимой тяжестью, грудой камней на душе. Теперь... Теперь это была просто территория. Суровая, враждебная, но — поле для работы и улучшения. Место, где люди, вопреки логике и истории, цеплялись за жизнь в разрозненных городах-поселениях вроде алтайского «Рассвета». Где он мог вложить руки во что-то осязаемое, полезное. Не для праха прошлого. Для глотка свежего воздуха и чистой воды в хрупком, но реальном будущем.

Всплывшая мысль о фильтре — не о грандиозной системе для всей планеты и Алтая, а о том самом, корявом дистилляторе из перегоночных трубок и активированного угля, чертежи которого пылились в дальнем углу его комнаты в доме родителей, — вызвала не привычную горечь невыполненного долга перед историей, а странное, щемящее тепло в груди. Предвкушение. Предвкушение делать. Собирать не эхо прошлого, а капли будущего. Пусть по одной. Но он дал себе обещание, что каждая чистая капля станет его делом. Его способом делать здесь и сейчас.

— Важно, что я пытаюсь, — произнес он вслух, тихо, но отчетливо.

Голосом молодого писателя Артемиса, ставшим его собственным. Это был не девиз. Это была констатация факта.

Он повернулся спиной к мёртвому сердцу Москвы, к вековой пыли, которая уже не была символом тщетности человеческого бытия, а просто – пылью. Пальцы нащупали грубый ремень поясной сумки, взгляд скользнул по поверхности блокнота. Затем он сунул его поясную сумку и закинул рюкзак за плечо.

Стерх неподалёку очередной раз пошпынял Полоза, махнул рукой и, приметив Истислава, двинулся в его сторону.

— Экспедиция готова, босс! — проскрипел он, подойдя ближе, и в скрипе его голоса Истислав разобрал радостные нотки. — Шмотьё собрано, вороньё поставлено на место, тайник подготовлен.

— Тогда можем выдвигаться, Стерх, — собираясь последовать своим словам, Истислав шагнул вперёд.

— Постой, Док… — Стерх замялся, не двигаясь. — Ты уверен? У нас ещё есть неделя, а то и две. Запасов хватит. Если что, подтянем пояса на обратном пути и поохотимся. Не хочешь остаться и поискать ещё немного? Что-нибудь да найдём. У нас в отряде раньше ходили слухи, что бункер под Кремлём точно уцелел. И оттуда даже шли сигналы. Осталось только его найти.

Истислав снял защитные очки, в которые самолично вставлял линзы с диоптриями. Очки оказались запорошены пылью меньше обычного. Стёкла были мутными, искажающие картинку. Он достал чистую, хоть и потрёпанную тряпицу и тщательно, с привычной скрупулезностью, протёр каждое стёклышко, каждый миллиметр оправы. Мир, когда он снова надел очки, стал резче. Контуры руин, транспортёров, линии горизонта обрели четкость. Как и его мысли.

Он посмотрел на Стерха, заново оценивая глубину морщин на его лице. И улыбнулся, от чего респиратор на лице слегка сдвинулся.

— Я уже нашёл то, что мне нужно, Стерх. Нам пора домой. Дочурка твоя, Надя, наверное, изждалась меня совсем. Или ты уже не хочешь внуков, хе-хе?

Обойдя ошеломлённого друга, Истислав уверенным шагом направился к транспортнику, который делил вместе с помощником и парой охотников. Закинув рюкзак в боковой отсек, он оценил сцепку стоящего сзади генератора, укрытого брезентом, и привычно обошёл технику, чтобы проверить траки. Это была гусеничная машина времени, созданная по адаптированных к современным реалиям чертежам минувших веков. Машина, которая отвезёт его из прошлого в будущее. Дверца скрипнула, пропуская его в знакомое пространство приборов, запаха тростникового масла и пыли, просачивающейся сквозь щели в дверях. Его спутники уже заняли свои места. Темир на пассажирском сидении справа, кажется, был немного расстроен.

Док сел за штурвал, ощутив знакомую вмятину на сидушке. Ключ повернулся в замке зажигания. Он проверил рычаг переключения передач, выжал сцепление, нажал стартер.

Двигатель рыкнул, кашлянул клубом сизого дыма, затем заурчал глубже, ровнее, наполняя тишину мерным, живым пульсом работы. Звуком действия. Истислав смотрел сквозь лобовое стекло на бескрайнюю серую пустыню, и больше не видел кладбища.

Он видел дорогу домой.

Взглядом выхватил что-то кричащего и потрясающего в его сторону кулаком Стерха. Помахав ему с улыбкой под респиратором, Истислав плавно тронул с места. Гусеницы, раздавливая щебень, медленно поползли вперед, оставляя за спиной лишь свежие, четкие следы на вечной пыли упокоенного города. Следы, которые ветер сотрёт через десяток минут. Но сейчас они следовали за транспортёром, который развернулся носом на восток. К восходящему солнцу, пробивающемуся сквозь пелену. К Алтаю. К синим горам, где в глубине ещё бились чистые родники сердец. К своим чертежам, ждавшим в ящике с инструментами.

К тому, чтобы начать делать сегодня.

***

Пустыня приняла, как принимала всё. Ветер вновь пришёл в ярость и тут же начал заносить следы. Над черным провалом «Арбатской», скрытым сложенными блоками железобетона и камнями, кружило одинокое существо, то ли птица, то ли нетопырь, похожее на ворона с облезлыми перьями. Оно гаркнуло хрипло, с надрывом, и улетело прочь. В сторону центра бывшей столицы, где когда-то возвышался Кремль.

Прах Москвы остался прахом. Но где-то на востоке, по изломанному асфальту двигался гусеничный транспортёр, в последней классификации ГТ-01. А в нём человек, который больше не копал мёртвых. Он вёз с собой пластиковый блокнот и обещание привести жизнь к лучшему.

Его личный последний архив только начинался.

Конец