Время собирать камни

- Ты восседаешь на троне, у ног твоих наложницы и воздыхатели. Просители лижут тебе пятки, межуя твое ублажение мольбами о помощи. Перед тобой стол, переполненный яствами. Над тобой своды, до которых не дотянуться даже имея крылья. Ты живешь в роскоши. Ты правишь своей жизнью. Ты решаешь, кто сегодня согреет твое ложе. Кто подарит тебе потомство, а кто лишится всего. Любое твое желание – приказ для сотен. Стон – слезы миллионов. Ты – центр мира. Ты – сам мир.

Она замолкла и уставилась в одну точку. Не на него. Не в пустоту. В другой мир. Тот, в котором нашла ответ. И пока не отступила, чтобы вернуться к нему, к этой душной, заполненной солнечным светом комнате, к столу с разбросанными картами, к реальности.

- Это правда? – он шепнул мне очень тихо. Голос переполнен надеждой и испугом. Взгляд не отрывается от нее.

Я лишь кивнула, но ощутив неприятное, горячее прикосновение его пальцев на моем оголенном плече, нехотя ответила:

- Она видит то, что видит. Только ты можешь сделать это правдой.

- Но как это осуществить? – все еще не отрывая от нее глаз, упиваясь услышанным и гадая, сколько в этом лжи, спросил он.

- Это знаешь только ты. И только ты сможешь сделать ее видение правдой.

- Как? – настойчиво повторил он.

- Только ты знаешь, - ее слова зашипели, будто огромная, коварная змея внезапно показалась из травы. Так резко, что все в комнате вздрогнули.

Даже по моей спине пробежал холодок, неспособный пробраться сюда.

Она вернулась. Смотрела на него с равнодушием в глазах. Но голос… он изничтожал любого, кто посмеет услышать.

- Теперь уходи, - слова хлестнули по посетителю, подняли его на ноги, принялись толкать к выходу.

- Но я…

Дверь захлопнулась перед ним прежде, что он успел что-то добавить.

Я же выдохнула, опустила глаза и улыбнулась. На полу, среди подушек лежал его кошелек. Пузатый, чуть раскрывшийся от сидения на нем.

Хотя бы в этот раз мы не остались без заработка. Несмотря на новости, что принесли ее видения.

- Больше не хочу, - усталый голос сделал ее той, кем она и вправду была.

В подушках больше не сидело величественной девы с тощими, будто мраморными руками, одетыми в десятки великолепных браслетов, переливающихся и играющих на свету. Не было огромных карих глаз, глядящих вглубь мира, человека и всего бытия. Не было самой желанной и прекрасной девы Хеппы.

Только девчонка пятнадцати весен, все еще способная видеть и не знающая, когда это прекратится.

- Не хочу, - она повторила это, глядя на меня в упор.

- Надо, - жестко ответила я, подобрала кошелек, подошла к ней и сняла с ее маленькой, изящной головы массивный венок – символ мудрости и процветания.

Теперь в ней не осталось ничего, что могло выдать провидицу. Деву грядущего. Последнюю видящую.

Просто девочка. Просто сирота. На каждом углу в Хеппе найдешь таких с десяток.

Она явно прочитала это в моих глазах и на мгновение съежилась:

- Не надо.

- Никогда, - я улыбнулась, провела пальцами свободной руки по ее белоснежной щеке и отправилась к двери. – Только не я.

Дверь за мной закрылась куда более беззвучно, чем за посетителями, уходящими в самых разных чувствах.

В этом мире все хотели знать свое будущее, но никто не хотел знать правды. Только тешил надежды и мечты, в которых и предпочитал жить.

Эта девочка чаще разрушала воздушные замки, чем говорила то, что хотели слышать. Видела она куда больше. И не всегда контролировала то, что говорит. Этот нетранс был сильнее ее воли. Он погружал ее в видение и заставлял говорить все, что видят глаза, не умалчивая ни об одной мелочи.

Оттого мы чаще оставались без вознаграждения, порой даже без хлеба на ночь или утро.

Но Хеппа… этот город стал нашим спасением. И та Дева грядущего, что подобрала нас на дороге, среди трупов, уже порванных падальщиками и разграбленных «неравнодушными» прохожими, подарила нам жизнь. Подарила надежду. Чего нельзя сказать о видениях…

Они редко внушали веру в человечество.

Особенно здесь.

Хеппа строилась на принципах сладкой жизни. На том, что каждый должен наслаждаться и получать желаемое. А желание властьимущих порой переходили границы не только разумного, но и всего, чему могли хотя бы однажды научить древние мудрецы.

Нравы, мораль, совесть, гуманизм – это только слова. А Хеппа любит плотью. Слова ей подходят только те, что понравятся, что ублажат слух. Прочие же вырезаются из словарей, регистров, эдиктов и языков.

Мы, те, кто ниже и безродней, можем только давать. Они же берут и берут все, что захотят.

И если они хотят слушать Деву грядущего, пусть платят. Никто не останется в накладе.

Особенно две девчонки, потерявшие уже однажды свою жизнь.

Посетитель, получивший желаемый ответ, уже ушел, даже не хватившись кошелька. Впрочем, он про него и не вспомнит после услышанного. А мы…

Я мотнула головой, отгоняя мысли о том, на что можно потратить вознаграждение, высыпала все до последней монетки из кошелька в карман и отправилась прочь, оставляя ту, кого здесь зовут Девой грядущего, отдыхать…

- Ты ее балуешь, - раздался сухой, слишком дребезжащий для этих стен голос. – В весны моей молодости я принимала по десять посетителей. И не жаловалась.

- У тебя не было меня, чтобы остановить этот поток, - усмехнулась я, даже не удосужившись посмотреть на прежнюю Деву.

- Ни у кого нет и не будет выбора, - глубокомысленно парировала она.

- Верь во что хочешь.

Вместо возражений или ругани на мои все еще голые плечи лег дымок, он ласково прошелся по шее и попробовал пробраться в нос. Я фыркнула, мотнула головой и отправилась прочь.

- Из вас двоих ты – худшая, - шепот ударил мне в спину, но не добрался до сердца.

А у порога уже ждала голопятая, чтобы получить поручения и отправиться поскорее их выполнять. Таких девочек могли держать только очень влиятельные и богатые жители Хеппы. А мы, наверное, чтобы всегда оставаться без денег к концу дня, иначе и не объяснить мое расточительство.

- Госпожа? – босая девочка без двух пальцев на левой руке встала и поклонилась мне. – Будут приказы?

Конечно, ради этого мы ее и держали. Чтобы быть госпожами хотя бы для кого-то. Губы невольно вытянулись в довольной улыбке. Только в такие моменты и чувствовалась власть, которой в действительности было не больше, чем воды в пустыне.

Я ловко притянула голопятую к себе за котомку, перевешанную через грудь, чтобы не потерять в процессе выполнения заданий, ссыпала часть монет и подняла палец вверх. Девочка не сдвинулась с места, продолжая внимательно и предано глядеть на меня.

Котомку покинула тетрадь и огрызок карандаша. Где-то внутри, на листе учета расходов возникла запись о необходимости купить новые письменные принадлежности. Часть же меня, желающая держать статус и пускать пыль роскоши в глаза, попробовала добавить туда же конверты и печать с горячим сургучом. Но практичность и память о том, где мы все были меньше весны назад, отогнала нахалку прочь.

На первом из оставшихся листов появились корявые буквы, складывавшиеся в слова. Сначала они льстили и восхваляли, а потом раскрывали жесткую правду.

Я перечитала написанное, довольно кивнула, сложила лист вчетверо и осторожно вложила в калечную руку:

- Это магистру северных ворот. У него ничего не забирай. Потом только на рынок. Список обычный – молоко, хлеб, немного вяленой птицы и простых овощей. Кто сегодня у плиты?

Голопятая замялась, но все же ответила:

- Сестра.

- Тогда еще сала и чайного листа. Разрешаю торговаться, но список должен быть весь.

Девчонка понимающе кивнула, но с места не сдвинулась, лишь сжимала записку так крепко, как не смогла бы даже здоровыми пальцами.

- Иди, - я довольно кивнула и отправилась обратно в дом.

За спиной послышалось шуршание и шелест развевающегося платья. Практичная часть меня подметила, что стоит наплевать на пристойности и найти нашей помощнице наряд поудобней. Пусть путают с мальчишкой, зато увеличится скорость и уменьшатся риски быть изнасилованной, а то и убитой где-нибудь по дороге.

Где мы потом найдем такую же верную и удобную прислугу?

Последняя мысль чуть пристыдила меня, но тут же вернула в русло практичной хозяйки. Не зря старая Дева обозвала меня худшей. Так, наверное, и есть.

Этот большой дом, длинные коридоры, высокие потолки – все здесь говорило о роскоши, которую мы давно не могли себе позволить. А до нас не могла позволить и она, та, кто подобрала двух умирающих от голода и смрада гниющих трупов девчонок. Но Хеппа… этот город примагничивал к себе, привязывал сильнее любых чувств, на которые способен человек.

Оттого ни прежняя Дева, ни мы не уходили отсюда, ногтями, зубами хватаясь за стены, косяки и былую славу места, имени, способностей…

- Устала, - я вздрогнула от ее слов, от выдоха, способного отпустить всю жизнь из тощего тельца Лефы, и, прикрыв глаза, чтобы собраться с силами, обернулась.

Она была прекрасна в своей простоте. Без массивного, сложного венка с множеством завитков, ответвлений, ягод и цветов, высеченных из хрусталя, самоцветов и камня, нашитых на легкую ткань, без браслетов, весящих больше, чем ее рука, Лефа снова становилась неприметной девочкой с голодными глазами. Тоненькая, как молодая ветвь, бледная, как зимняя луна, но такая сильная…

Я сглотнула от накатившей жалости к ней и ненависти к себе, мотнула головой, отгоняя совесть, и протянула ей руку:

- Идем, помогу тебе переодеться. Скоро вернется голопятая, будет ужин. Отдохнешь.

- А тот…

Ей не нужно было продолжать. Едва наши глаза встретились, как она все поняла. Чуть нахмурилась, но после понимающе кивнула:

- Правильно. Так будет лучше.

Мне оставалось только благодарно улыбнуться. Так будет лучше для всех…

Прежняя уже восседала во главе стола, когда мы, наконец, вернули себе более привычный и скромный облик. В этом на улице нас никто не примет за обитателей дома Девы грядущего. Нет кричащего венка, звонких браслетов, струящегося, почти прозрачного платья, оставляющего лишь самую малость для загадки и фантазии. Нет и у меня голых плеч, приоткрытой груди и волос, струящихся несколькими тонкими змейками-косами по лицу, плечам и в самую глубь платья. Нет ничего, что должно отвлекать внимание и заглушать голос разума, чтобы сделать видения еще более таинственными и правдоподобными.

Старуха продолжала курить трубку, несмотря на все протесты лекарей, знахарей и близких, которых почти не осталось. Каждый не забывал указать ей, что это не доведет ее до добра. Но был вынужден замолкнуть, когда слышал в ответ, что умрет она все равно не от этого. Никто не смог бы даже посметь поспорить о судьбе с той, кто ее предсказывал.

- Слишком бледная, - заключила Прежняя, оглядев Лефу сквозь призму спускающегося табачного дымка. – Нужно больше румян и глаза, надо что-то с ними сделать. Эти синяки не должны быть видны. Посетители не поверят той, кто выглядит, как обычный человек.

- Тогда займи ее место, - фыркнула я и усадила нынешнюю Деву на другой конец недостаточно длинного стола.

- Не сомневайся, будь у меня такая возможность, так бы и поступила, - прошипела старуха, скривив губы в презрительном оскале.

- И не сомневаюсь, - парировала я. – Но мы тебе нужнее, чем ты нам, - теперь уже мои губы расползлись в насмешке – издевательской, ехидной и победоносной.

- Х, - ответила Прежняя.

Но снова ударилась об улыбку и взгляд, говорящий больше любых слов. Она тут же постаралась перевести разговор в нейтральное русло, не преминув напомнить, кто тут по-прежнему считается хозяином.

- Не вижу, чтобы на столе стояли фрукты. Мне нужны силы, чтобы оставаться в здравии. И не ложиться на чьи бы то ни было плечи тяжкой ношей. И вино, где вино? Сколько можно говорить о его пользе и необходимости, - она перевела взгляд на Лефу. – Особенно тебе. Иначе так и продолжишь таять на глазах.

Я развернулась к Прежней так, чтобы нынешняя оказалась закрыта от нее хотя бы наполовину:

- Еда должна быть полезной, вкусной и емкой. Для сил и энергии не нужны излишества.

- Особенно когда дом начинает затухать, - закончила за меня старуха. – И к этому ты приложила руку.

- А ты всю себя, - колкий и честный ответ не заставил себя долго ждать.

Но продолжить словесное противостояние нам не удалось. В зал вошла голопятая, чуть потопталась в проеме, размышляя, кто ж будет главнее в такой ситуации. Но все-таки решилась – торопливо засеменила ко мне, не забыв прежде объявить, что ужин уже готовится к подаче.

Лефа осторожно сжала мои пальцы, так и не убранные с ее. Она почувствовала что-то нехорошее. Но, сдерживая обещание, данное самой себе, не открыла глаз шире, не посмотрела вглубь грядущему.

- Госпожа, - неуверенно начала девчонка. – Там, - она замялась, ожидая позволения продолжить.

- И тут, - сухо ответила я. – Ну?

- Там просящая.

- Мы не принимаем в поздний час.

- Она, - голопятая явно была чем-то встревожена, не знала, как подойти к разговору, даже переминалась с ноги на ногу от неуверенности.

- Ну, хорошо, что не он. Скорее сможешь выпроводить. Если хочет попасть к Деве, пусть записывается. На следующую луну места еще есть.

- Нет, она не сможет ждать, - голос помощницы сорвался, но она постаралась удержать себя в руках.

Лефа сильнее сжала мои пальцы. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь пыхтением трубки и выдуваемым дымком из сухих губ Прежней.

- Такая богатая и влиятельная? – попробовала я понять, что там происходит на пороге дома.

Голопятая отрицательно покачала головой.

- Мы не Дом Жалости, - непонятно кому возразила я, уже догадываясь, что на просительницу стоит посмотреть хотя бы мне.

- Там, - помощница снова не додумала ответ, но все же закончила. – Все нехорошо.

Опять тишина разрезала воздух. Пронзила меня множеством игл, каждая из которых заставила ощутить мороз, боль и чувство сжимающегося на мгновение сердца. На голову лег кованный венец и стянул виски.

Я отпустила пальцы Лефы и, не глядя ни на кого, произнесла:

- Прикажи подавать ужин. Мою порцию пусть пока не достает.

По длинному и холодному коридору идти пришлось в одиночестве и тишине. Голопятая присоединилась лишь к моменту, когда показался тусклый огонек холла, в котором и дожидалась просительница.

И на этом же пороге, на границе между светом и темнотой помощница осторожно подала голос, останавливая меня за шаг до пересечения миров:

- Она – Ласка.

- Хоть одна сносная новость. Значит, сможет расплатиться, если потребуется.

Шаг вперед и меня окутало приятным, глухим светом. На полу, почти у самой двери сидел мокрый комок. В нем сложно было узнать женщину, даже самую худую и нескладную из возможных. Тем более в нем не проглядывалась обитательница Ласкового дома.

Слух уловил тихое, мерное сопение и причмокивание, потом тяжелое дыхание и дрожь, которая бьет все тело, если тебя погрузили в бочонок ледяной воды, а после резко вызволили, отпустив на все стороны.

Я сглотнула, начиная понимать, что случилось там – за пределами нашего дома. Дома, ставшего для нас всем миром. Миром покоя и безопасности.

А ведь именно за безопасностью пришла она – Ласка, которой угрожает так много.

Она подняла мутные, испуганные глаза. И только теперь стала хотя бы немного смахивать на одну из самых желанных в городе дев. Длинные, пышные ресницы не пали перед тягостями, свалившимися на нее огромным мешком. Скулы острые, тон лица идеальный, губы алые, пусть и от нервных укусов.

Но страх охватывал все ее тело, не позволял выпрямиться и предстать перед нами такой, какой должен видеть ее любой житель Хеппы.

Мой взгляд опустился ниже, на ее руки. И сердце снова сжало, кто-то схватил всю меня и встряхнул.

- Госпожа, - послышалось издалека, из другого мира, из другого океана, из-за глухой двери, закрывшейся позади меня. – Мне позвать Деву грядущего?...

Нечем дышать. Нечем кивнуть. Нечем моргнуть.

Меня нет. Есть только сверток и пугающий перекресток.

Мгновения растягивались в стуки сердца. Они же уходили в бесконечность. Превращались в песок, бегущий из верхней чаши в нижнюю, чтобы отсчитать время, которого у нас больше нет.

Передо мной встал перекресток из множества дорог, сходящихся в одной точке. В месте, где, сжавшись беспомощным комком, сидела Ласка и ее дитя.

- Мне нужна помощь, - послышалось из-за пелены, и одна дорога исчезла.

- Позовите Деву грядущего, - снова раздалась мольба, другая дорога раздвоилась. – Мне нужен ее совет. – третья и восьмая дороги слились.

Перекресток жил, как необычная, загадочная многоножка. И лишь просительница боялась ступить хотя бы на одну дорогу. Но не отпускала спящее дитя, еще не понимая, кто на самом деле способен ее спасти.

- Госпожа, - осторожное прикосновение трех пальцев вернуло меня в сущее.

Я мотнула головой, отгоняя сомнения и вопросы, но удерживая дороги перед глазами:

- Она не поможет. Сейчас тебе нужна не Дева грядущего. К ней стоило идти прошлой весной.

- Но мне нужно, - ее голос оборвался, дитя глубоко вздохнуло и продолжило мирно спать.

- У тебя много желаний и ни одной возможности, - я остановила все ее дальнейшие вопросы, выставив вперед руку. – Пока твое сердце живет двумя желаниями и интересами, ты и она в опасности. Охотница не отступит от тебя. Твой путь не ясен. Грядущее не определено, - я чуть помолчала и опустила глаза, выдыхая. – Ни для тебя, ни для нее.

Послышался то ли стон, то ли скулеж. Просительница сдерживала рыдания и дрожь, не выпуская единственное, что удерживало ее в жизни.

- Но Дева, - она попыталась снова и потеряла последнюю надежду, наткнувшись на мой взгляд.

Когда я стала такой жесткой? Когда стала достаточно сухой, чтобы наносить сильнейший урон одним лишь взором? Когда стала не просто хуже, а ужасней той, что несет грядущее на устах?

С момента, как нас погребло под трупами на дороге в новую жизнь? Или когда наши ноги ступили в обучение к Прежней, сулившей горы наслаждений, изобилие еды и мягкие постели?

Нет, я стала такой в момент первого вдоха и такого долгожданного для матери крика. Просто поняла это лишь сейчас. Когда увидела перед собой другую мать. Отчаявшуюся, испуганную, но не способную принять решение настолько же судьбоносное, насколько и смертельное для любой из них.

За спиной послышался легкий, едва улавливаемый чутким ухом шелест. Легкое, но грубое платье Лефы, носимое ею за пределами комнаты, заваленной подушками и залитой светом, не струилось и не летело вместе с взмахами ее рук. Оно было таким же простым, как и наше происхождение. Зато защищало.

- Ты не поможешь, - не оглядываясь, произнесла я.

Дорог не становилось меньше. Они ветвились, будто огромный куст. Росли, тянулись в разные стороны. И большая их часть обрывалась, обрубалась, ломалась, не уходила слишком уж далеко. Они играли в гонку, где тебе не дадут и шанса, чтобы добраться и перевалить за горизонт.

Охотница была жестокой. А еще она была обиженной, но сильной. И как полагается женщинам Хеппы, женам знатных мужей, уличивших таковых в измене, а то и приплодыше не из их чрева, эта была способна на все.

- Мне, - начала было Ласка, прижимая единственное, что действительно было для нее сейчас важно, к сердцу, но осеклась.

- Нужна помощь, - закончила я за нее.

- И мы можем? – осторожно спросила Лефа из-за моего плеча.

В ней собралось все сострадание, что должно было разойтись по нашей семье. Ни Прежняя, ни все просители Хеппы не сломили ее, не высушили сердце, не осквернили источник жизнелюбия.

Сейчас мы обе смотрели на Ласку, и каждая из нас что-то видела. Я – перекресток и отчаяние, Лефа – веру в наши силы и отчаяние, которому можно и нужно помочь.

- Это не наше дело, - слова сорвались с моих губ даже раньше, чем я сформулировала мысль.

- Она перешагнула наш порог, значит, она – наша просительница, - возразила Лефа.

- Ей нечем платить, у нее нет вопроса, - я подумала и добавила самый нелепый аргумент. – Мы не принимаем по ночам.

В холле повисла тишина, нарушаемая лишь сопением и причмокиванием. Ребенку скоро потребуется еда и новая, чистая пеленка. Мы не можем (а я еще и не хочу) ничего этого ей давать. У нас уже есть один ребенок на попечении. Капризный, ужасно сложный и поедающий все наши силы. Еще один нас сломит и разобщит.

- Что ты видишь? – голос Лефы вдруг зазвучал твердо, уверено.

Спиной я почувствовала, как она стала выше, вытянулась в струну, а ее глаза обрели холодный оттенок.

- Дороги, - сжав зубы, ответила я.

- Сколько?

- Слишком много.

- И все они…

- Обрываются за порогом дома.

- Все? – она точно знала, что найдется другой ответ. Пусть и не видела сейчас ничего, кроме Ласки, ее ребенка и повисшего под потолком отчаяния.

- Есть две, - я помолчала и вытянула из себя честный ответ. – Подлиньше.

- Значит, мы можем помочь.

- Это сложные дороги. Очень болезненные и жесткие.

- Но они есть, - не отступала Лефа.

Моя голова кивнула, глаза на один вдох опустились к полу и снова поднялись.

- Я не хочу брать на себя эту ответственность.

- Она тоже могла этого не делать. Могла бросить нас там, на дороге, - сестра приблизилась ко мне очень близко, настолько, что мой волос всколыхнуло ее дыхание.

Ласка подняла на нас испуганный взгляд. Она впервые увидела Деву грядущего и застыла от ужаса, от непонимания, как теперь ей быть. В ее глазах читались страх и надежда.

- Дева, - ее губы смогли только начать, но тут же задрожали, а по щекам заструились новые ручейки.

- Что можно сделать? – сухой вопрос разрезал напряжение.

В холле потянуло дымком из трубки и надеждой, что кто-то встанет на мою сторону. Эта обитательница дома не будет отстаивать слабых.

- Единственный шанс, - я запнулась, еще продумала, что сказать, и начала заново. – Ребенок все усложняет. У тебя не будет своей дороги, а Дева грядущего не увидит ответы на твои вопросы, пока вас двое. Ты живешь две жизни. И вторая, не твоя, - голос дрогнул, пришлось кашлянуть и поправиться. – И та, что тобой произведена, сейчас руководит твоей. Охотница не отступит.

По холлу разнесся стон.

Я подняла руку и снова настала тишина:

- Но тебя одну сможет защитить Ласковая хозяйка.

- Я не могу, - просительница с силой прижала к себе сверток. – Только не так.

- Без нее, - я продолжила бить по больному. – Хозяйка примет тебя обратно. А все мы знаем, как она может защищать своих обитательниц. Никто не посмеет посягнуть на безопасность ее главного ресурса. Но мы также знаем, что она не примет оступившихся и тех, кто ушел по своей воле. Особенно, если ради такой цели.

Ласка обреченно кивнула.

- А если ты пойдешь одна? – поняла мою мысль Лефа.

Просительница снова кивнула:

- Я была хорошей Лаской. Любимой лучшими из ее гостей. Мне найдется место, если я как следует попрошу о прощении. Но моя дочь…

- Тебе придется ее оставить.

Снова этот стон. Он уже раздражал.

Но тут в разговор вступила та, от кого никто не ждал подмоги:

- А сможешь ли ты доверить ее Деве грядущего? Той, кто видит и знает все дороги?

Глаза округлились без моего ведома, голова резко обернулась и уставилась на старуху.

Впрочем, на нее глядели сейчас все. Ибо все обитатели дома отлично знали ее эгоизм.

Но глаза Прежней смотрели жестко и уверенно, трубка дымила в руке, на расстоянии далеком от рта.

- Я вытянула вас, думаю, теперь ваша очередь. Долги нужно отдавать.

- Тебе долг мы отдали сполна, - прошипела я.

- А жизни? – она улыбнулась и сердце снова сжало.

Тонкие пальчики коснулись моей руки, мир рассеялся, перед глазами забегали расходы – пеленки, кормилица, одежда, обучение, испорченные вещи, но главное… это не стоит произносить ни перед кем, но оно есть.

- Я не смогу, - пролепетала Ласка.

- Это твой шанс, - строго парировала старуха. – Хочешь выжить – соглашайся. Ты ее не на помойку выкидываешь, а отдаешь в уважаемый дом. Здесь Охотница ее искать не будет, а у тебя появится возможность остаться в живых, - после короткого молчания она добавила. – И спасти дочь.

- Если не проболтается, - резонно заметила я, надеясь, что Ласка, наконец, встанет и сбросит с наших плеч предстоящее бремя.

- Это не в ее интересах, - Прежняя отмахнулась от меня, как от глупого ребенка. – Скажет лишнее – расстанется с жизнью сама и подвергнет опасности свое единственное дитя.

Всхлип, стон, сопение – уже привычный и очень надоевший набор звуков для холла. Ласка думала, крепко, мученически. Она металась в сомнениях, и дороги говорили о ее чувствах лучше любых слов.

Но вдруг начались изменения. Они пришли в движение, как очередная порция слез, прыснувших из глаз просительницы. Она прижала свое дитя к сердцу, осторожно, ласково поцеловала дочь в крохотный носик, высовывающийся из-под вороха пеленок и покрывал, и встала.

В единственное мгновение, в один вдох дороги пришли в движение – начали сплетаться, сливаться, становиться двумя. Когда же просительница протянула сверток, сдерживая рыдания, способные разбудить ребенка, последняя из дорог отвалилась, как хвост ящерицы.

Я отступила на шаг и передо мной проплыла тень. Сверток перешел из рук в руки. Ласку погладили по голове такие знакомые пальцы.

Вдалеке послышался нежный, успокаивающий голос:

- Будут и другие.

- Но…

- Эта всегда будет любимой и ценной.

- Успела дать ей имя? – старуха говорила как обычно строго и сухо, но где-то очень далеко слышались нотки, которые не скрыть ни одной женщине – ласка и вера, что это дитя будет любимо и тут.

- Аела, - прошептала Ласка. – Это значит…

- Нужная, - выдохнула я и почувствовала боль сначала в сердце, потом в животе. Все онемело. К глазам подкатили слезы. Ноги сделали еще один шаг назад. Ноздри вместе с воздухом вытолкали из меня всю горечь и тревогу. – Как закончите, жду в столовой. Мы так и не поужинали. Ребенка, - это уже касалось голопятой, ласково укачивавшей нового члена нашей странной семьи. – Накормишь, как получится. И найди ей подушку побольше, для сна.

Помощница округлила глаза. Она явно хотела возразить, начать рассказывать, как нужно ухаживать за детьми, и что я совершенно не понимаю, что говорю, но вовремя сдержалась. Лишь кивнула и скрылась в темноте коридора под всхлипывания Ласки.

- Теперь все? – я посмотрела на сестру.

Та лишь кивнула и благодарно улыбнулась мне. Моя работа тут завершена.

- Реши вопрос с оплатой сама, - бросила я старухе, все еще наблюдавшей за развернувшейся «трагедией», и вышла вслед за голопятой.

Каждая из нас знала, что этот ужин будет последним. А потом начнутся сборы.

Не нужно быть Девой грядущего, чтобы понять – этот дом не станет крепостью, не сможет защитить дитя, рожденное в тайне от жены самого небесного магистра Хеппы.

И на рассвете нам лучше быть уже достаточно далеко от ворот ненасытного города, переполненного желаниями и людьми, неспособными им сопротивляться.

А мы… мы снова отправимся в путь, к грядущему, которое прежде не желали видеть. Старуха, калека со своей сестрой, хрупкая девчонка с младенцем на руках и та, кто видит распутье, чтобы жестоко обрубать ненужные дороги, позволяя другой увидеть правильный ответ…