Пакет "Премиум Экспириенс

Тусклый диодный свет в дальнем конце ангара. Профнастил и бетон, отполированный ботинками — а может, просто блестящий от луж застывшей эпоксидки. Запах полимеров всех сортов и наименований, далекий шум вытяжки. На пластиковом стульчике, который явно маловат, сгорбился парень — на вид не старше тридцати. Толстовка с выцветшим принтом группы, редкая борода, кудри торчат из-под бейсболки с плоским козырьком. Глаза парня влажно блестят под очками в тонкой оправе.

— П***ц. Просто п***ц… Я не знаю, — его пухлые пальцы, вечно в клее, с дрожью сворачивают сигарету. — Это… Да все.

— Ну что — “все”? Не драматизируй, — его собеседник стоит напротив: черная водолазка Джобса, улыбка политика, челюсть Супермена. — Нормальный этап. Стартап становится продуктом. Все через это прошли, и ничего.

— Да каким продуктом, — голос летит вверх и срывается. — Г***м он становится на лопате! Сто мегаватт, дикие бабки — все в помойку. Меня закопают, и конец.

— Успокойся. Ты запустил, он сработал, ничего не отвалилось. Ты гений. Я поговорю завтра с инвесторами, все классно.

— Диакон, посмотри! Это цирк, а не прорыв!

Эхо катится в полупустом ангаре. Парень в очках дрожащей рукой чиркает зажигалкой несколько раз. Сладковатый пряный дым поднимается белым облаком, как из трубы ТЭЦ. Застревает ненадолго в переплетении кабелей и гофротруб и уносится в технологические отверстия, из которых в хорошие дни капает конденсат, а в плохие — бог знает что с соседнего производства.

— Это не прошлое. Это дебильные карманные копии. Понимаешь? Оно создает симуляцию симуляции. К реальной временной вообще никак…

— Это же еще лучше. Вместо опасной хрени, с которой тебя бы заперли под Пентагоном, у тебя… с чем бы сравнить? Парк юрского периода. Матрица. Да все мечтали только об этом, а ты сопли пускаешь!

Дикон пододвигает второй стульчик и садится верхом, задом наперед. Протягивает банку парню и открывает свою. Гозе “халапеньо-гуакамоле”.

— Прошлое — зыбкая, рискованная х***я. История — идеальный товар. За тебя, гений!

***

Мрамор белее превосходства белой расы. Стекло, немного золота и черного — но только немного, без китча. Безупречно выверенный дизайн. Ассистентка — кашемир и силикон. На огромном экране ролик начинается вспышкой, просто чтобы прочистить ваши синапсы. Дикон. Снят так, как снимают новую модель “Ламборгини”. Он идет по коридорам лаборатории: белые стены, синеватые огни экранов. Инженеры в халатах белых, как в рекламе стирального порошка, на своих рабочих местах, похожих на кокпиты космического корабля из фантастики нулевых. На часах 5:15 утра. Он наливает себе кофе в картонный стаканчик и усаживается за стол с улыбкой — его фирменный жест уверенности, зарегистрированный как торговый знак.

— В детстве мы все мечтали отправиться в прошлое, — говорит он с экрана.

Голос за кадром:

“Дикон Армитэдж. Человек, подаривший миру второе прошлое. Основатель C, ChronoSafari и Stargate. Лауреат Нобелевской премии мира и Всемирной премии инноваций. Пионер новой эпохи человеческого опыта. Создатель первого безопасного погружения в хронолокусы”.

На экране — чертежи, потом Дикон на TED-сцене. Потом улыбающиеся старики с фотоальбомами, потом Дикон и какие-то дети в шлемах VR. Его лицо — везде. И вдруг из-за колонны быстрым шагом появляется он сам, во плоти, в обтягивающей черной футболке, конечно, с улыбкой. Он возникает как глитч в реальности.

— Тед! Страшно рад тебя видеть! Прекрасно выглядишь. Тоже жульничаешь со временем?

Он поднимает руки, словно хочет обнять, но вместо этого жмет гостю руку. Может быть, крепче, чем необходимо. Он увлекает гостя и свиту дальше, в неф этого мраморного храма. Его голос быстр, взгляд пронзителен.

— Я просто не мог не встретить тебя лично, но, прости, мне нужно бежать. Ты же знаешь, работаю по семнадцать часов в сутки. Вам все покажет Майлз, ваш персональный менеджер. Привет жене! Мне пора. История сама себя не перепишет.

На миг он встречается взглядом с гостем: глаза становятся чуть уже, а улыбка — чуть шире. Он делает шаг, просто уступая дорогу. В эту секунду свет приглушается, голубоватая вспышка экрана, и вот — его уже нет. Появится ли он за следующей колонной, в другом коридоре — кто знает? Элвис покинул здание.

Майлз появляется почти синхронно, словно был тут всегда, готовый отделиться от тени, как только понадобится.

— Добро пожаловать в ChronoSafari, Мистер Беннет!

***

Майлз проводит гостей в Охотничий зал. Дубовые панели, кофейный столик из окаменелого спила секвойи. Кожаные подлокотники кресел блестят, как крыло новенького частного джета, и пахнут дорогим кремом. Голова шерстистого носорога, напечатанная на биопринтере, смотрит свысока в своей безупречности.

— Ваш пакет “Премиум Экспириенс Про Макс” подготовлен, — Майлз произносит это как “обычный чай”, словно ему немного стыдно, что это официальное название. Он протягивает планшет движением английского дворецкого.

— Просто необходимый минимум формальностей. Компания обязана уведомить, что ChronoSafari не несет ответственности за физические, эмоциональные или этические последствия вашего путешествия.

Строки мелькают перед глазами Беннета: “предполагаемая имитационная природа хронолокуса”, “этические ограничения паттернов взаимодействия”. Что-то среднее между юридическим и мантрами на санскрите. Листая, он крутит на коротком толстом пальце бывшего футболиста перстень с гербом университетского клуба.

Пока гость стравит бесконечные галочки и подписывает, Майлз жестом вызывает из стены барную панель. Она раскрывается плавно и беззвучно, словно цветок о четырех лепестках.

— Коктейль, сэр? “Поцелуй Кроманьона”, “Сабля Тамерлана”, “Кох-и-Нур”...

Беннет выбирает что-то глубокого кровавого цвета. Ягоды, дуб и послевкусие власти. Кивает, глотнув. Помощник Беннета беззвучно принимает планшет — это его работа: читать сноски мелким шрифтом. Босс же “смотрит на картину в целом”. Телохранитель с любопытством разглядывает трофеи на стенах, притопывая в такт одному ему слышной музыке.

Инструктаж больше походит на аудиогид по музею. Менеджер говорит не о безопасности, а об эстетическом выборе: “Драматическое убийство. Или хотите более ироническую подачу? Может быть, немного нуара, черно-белый фильтр с зерном?”

— Хочу что-то мощное. Стильное. Чтобы было видно, что у меня есть идея.

Они входят в святая святых — Оружейную. Глянец кожи и шероховатость дерева уступают матовому черному металлу и оранжевой подсветке по низу шкафов. Воздух здесь холоднее и суше. Матовые черные плитки пола издают элегантное “тууннн” под каблуками туфель Беннета. Ряды и ряды рукоятей, стволов, оптики и кевлара.

— Вам может понравиться что-то из этого раздела. Армитедж Спешал Эдишн, только для клиентов с платиновым уровнем и выше.

“Голгофа”, “Нюрнбергский Утешитель”, “Гуманист”... Подпись на стенде: “Исторически недостоверно. Эмоционально точно”.

— Черт, а это что за…

— А, Weltschmerz, — Майлз выговаривает это почти с благоговением. — Да, понимаю… вещь не для всех. Один джентльмен из киноиндустрии нашел ей весьма любопытное применение.

Беннет громко стукает указательным пальцем по стеклу.

— Вот.

Взвешивает в руке револьвер. Серебряные пластины, подернутые патиной, с гравировкой орла и лавровых листьев. Полированная рукоять из темного дерева приятно лежит в руке, он поглаживает ее большим пальцем.

— Прекрасный выбор, сэр. “Колокол Свободы”. Биметаллическая оболочка каждой пули — верхний слой — настоящая медь Статуи Свободы. Это сорок пятый магнум, сэр, очень солидная вещь. Вам понадобится практика с инструктором?

Телохранитель еле заметно морщится, когда Беннет делает свой выбор. Нет, практика ему, конечно же, не нужна — Теодор Беннет знает, что делает. Он поднимает глаза на ряды с тактическим снаряжением, смотрит сквозь свою свиту и шкафы несколько секунд.

— Парни. Вы возьмите глушители. Мне не нужен ваш шум на фоне, ясно?

“Предбанник”, “десантная капсула” — как это только не называют между собой. Камера Первичной Синхронизации. Беннет резким жестом затягивает бронежилет Баленсиага и одергивает манжеты. Помощник поправляет его галстук. Оператор, предоставляемый компанией, проверяет экшн-камеру на тактическом шлеме, возится со стабилизатором и крепит петлички.

— Старайтесь не обращать на меня внимание. Если что — не беспокойтесь за ракурсы, я потом могу все подправить с АИшкой.

— Нет уж, Тед Беннет бывает только настоящий.

Майлз деликатно поправляет гарнитуру на ухе клиента.

— Сэр, должен вам напомнить. Хронолокусы… История — несколько вязкая. Она сопротивляется. Это не актеры, не симуляция, все исходные параметры личностей сохраняются. И они будут сопротивляться. Смерть там ощущается абсолютно реально.

— Пит, включи что-нибудь для настроения.

— Конечно, сэр.

Помещение заполняет раздающийся из телефона помощника Creedence Clearwater Revival. “Fortunate Son”. Беннет слегка кивает под музыку, глядя на мигающие индикаторы над проемом. Шуршание электрического поля.

Бело-голубое свечение. Волны энергии заставляют волосы Беннета слегка подниматься. Yeah, some folks are born silver spoon in hand… Ритм Fortunate Son подхватывается гулом портала, вибрирует в висках. Майлз делает знак, оператор спиной пятится к проходу.

— Удачи, сэр! — Майлс слегка склоняет голову в ритуализованном корпоративном напутствии. — Переход разрешен. История ждет!

***

Голова покруживается то ли от пространственного перехода, то ли от перепада давления. Зеркала со всех сторон и блеск бронзы не делают легче. Беннет присаживается на диванчик. Слишком ярко. Тошнота. Зеленые сиденья в золоте — отвратительно.

— Все помнят планировку, расположение целей? Могу открыть файл, пока не поехали. Сэр, как вы?

Помощник зачем-то зажимает карабин с глушителем под мышкой, хотя ремень не дал бы ему упасть, и достает телефон. Тихий гул, комнатка слегка дергается. Оператор пытается расположиться со своим стабилизатором и камерами. Телохранитель выступает вперед, перетаптывается на месте, разминает шею.

Проходит чуть меньше минуты, движение замедляется. Двери медленно открываются в круглое помещение с каменными стенами. Телохранитель молниеносным движением поднимает карабин. Удивление так и остается на лице молодого офицера — тот даже до конца не поднялся с лавки. Три хлопка, тело с хрипом оседает обратно.

Черной пантерой рослый телохранитель выскальзывает из лифта, двигается как в сериалах про спецназ. Еще два выстрела — контрольные. Глушитель действительно работает: выстрелы не оглушают, но это все равно ужасно громко, замечают про себя Беннет и его помощник. Пит на несколько секунд застывает возле тела, с тревогой разглядывает — он впервые видит убийство и еще не понимает собственных чувств.

Массивные двери, гранитный пол, каменные стены. Воздух промозглый, освещение тусклое. Никаких криков, топота, охраны. Беннет, гордо подняв подбородок, шагает по коридорам — путь ему будет расчищен, пока даже незачем пачкать руки.

Кабинет: одна женщина. Бах.

Столовая: кухарка. Бах-бах.

Звук смыва, открывается дверь уборной. Какой-то курносый мужчина с залысинами, он на ходу заправляет рубашку в брюки, поднимает круглые глаза, полные недоумения. Бах-бах.

Кровь. Не много, не как у Тарантино. Она просто проступает пятном на одежде, редкими крошечными росинками на светлых стенах, и растекается темными лужами лишь когда все уже ушли и никто не видит.

Перед ними главный зал. Оператор заходит первым — спиной вперед, гуськом, чтобы держать кадр. Беннет — и только потом, вопреки настойчивым советам, телохранитель.

Полумрак, красные полотна со свастиками на стенах. Во главе длинного стола — Гитлер в бежевом кителе. По левую руку, похожий на бледную змею в сером костюме — Борман. На столе карты и документы. Тиран поднимает на него взгляд, полный холодной ненависти. Его гневный крик на немецком эхом отражается от стен зала.

Так Беннет представлял встречу.

***

Свет. Очень много света. Огромное панорамное окно — первое, что встречает гостей. Долина угадывается через рваные облака, висящие ниже. Альпийские вершины искрятся в лучах солнца, и небо такое синее, что художник стыдливо приглушил бы цвет ради приличия и правдоподобия. Ковер, гобелены, картины на стенах — ни единой свастики. Длинный стол абсолютно пуст.

В дальнем конце зала, подтащив большое мягкое кресло с цветочной обивкой, он греет руки у огня. Усевшись боком на подлокотник, ссутулился, сжался мужчина чуть за пятьдесят, в серо-бежевом свитере. Рядом, прямо на каменной плите перед огромным камином, стоит чашка и чайничек, а возле кресла лежит, свернувшись,некрупная овчарка.

Беннет делает пару шагов. Собака первой реагирует: поднимает голову, встревоженно дергает ушами. Гитлер оборачивается, подслеповато щурится.

— Адольф Гитлер! — Начинает Беннет, стараясь держать голос глубоким и уверенным. — Ты — вершина человеческого преступления, человеческого зла. Твое имя — символ того, что следует иско…

Гитлер медленно поднимается и что-то бормочет по-немецки — тихо и далеко, невозможно расслышать. Задумчиво водит взглядом по полу, опираясь рукой о кресло. Блонди прижимается к его ноге и опускает уши. В наушнике Беннета звучит: “Сэр, он в кадр не попадает, очень далеко. Я попробую поймать, но надо бы поближе”.

Беннет осекается на полуслове, раздраженно дергает головой, обходит стол. Шагов десять до него — должно хватить. Так ведь?

— Твое имя — символ того, что следует искоренить. Ты трусливо избежал наказания, но должен ответить перед историей… Да что за?..

Гитлер снова что-то говорит — скорее сам себе, как старик, потерявший очки — и отворачивается, тянется за чашкой. Беннет, уже взбешенный, достает “Колокол Свободы” и рывком взводит курок до щелчка.

— Не смей! Ты сейчас отвечаешь перед историей, перед человечеством!... — Говорит он уже громче, чем нужно.

И в него летит чашка. Как в замедленной съемке Беннет видит искаженное быстрым движением лицо фюрера. Чувствует удар в плечо, горячие капли на щеке. Рука почти тянется вытереть лицо, но он успевает опомниться. Револьвер. Выстрел.

Страшная отдача сорок пятого подбрасывает руку. Грохот оглушает его. Звон. Ошметки кресла летят в стороны. Гитлер выхватывает горящее полешко голой рукой и с бессвязным криком бросается вперед. Собака лает. Второй выстрел.

Беннет на полу, прижат, не может подняться. Револьвер потерян, Гитлер сверху. Беннет визжит как чайник, Блонди с рыком терзает его штаны, а взлохмаченный мужчина с нелепыми усами снова и снова бьет его.

Телохранителю приходится бежать через весь зал. Несколько ударов ногой — короткие, поставленные — выстрелы карабина. Тявканье, визг, еще выстрелы. Чай, кровь, собственные слюни и сажа — все смешалось на лице Беннета. Поверженный диктатор с шестью пулевыми ранениями медленно, с бульканьем, умирает на ковре. Ни одна из пуль не была отлита из Статуи Свободы…

***

Беннета под руки выводят из портала телохранитель и помощник. Ожоги и синяки, грязь и позор — так выглядит возвращение. Он тяжело дышит, хрипит. Их встречает целая команда корпоративной обслуги, Майлз с трудом прячет тревогу под протокольными жестами. В корпорации стерильных процессов и лучшего пользовательского опыта такие моменты — худший кошмар менеджера.

— Запись… Ты это видел? — Едва пройдя через голубое свечение, выдыхает Беннет.

— Да, сэр. Мы наблюдаем из комнаты сопровождения, с минимальной задержкой… Позвольте для начала позаботиться о вас. У вас кровь.

— Это не моя. Не моя — понял? Это его кровь!.. — спроси Беннета, почему так важно, что кровь не его, он и сам не нашел бы ответа. Но сейчас это последняя линия обороны, он готов драться за нее. — Значит ты видел? Это издевательство… Что за бормотание? Что вы мне подсунули?

Отпирающегося Беннета всем скопом увлекают из “хроноприхожей”. Помощник Пит и люди в униформе ChronoSafari не знают, с какой стороны подступиться: кто с аптечкой, кто с салфеткой.

— Сэр, при всем уважении. Из хронолокусов ничего не может проникнуть. Его кровь осталась там. Позвольте осмотреть ожоги и ссадины. Вам надо отдохнуть…

— Нет! Никакого отдыха, — взмах руки заставляет ассистентку отшатнуться, глаза Беннета бешено вращаются. — Готовьте переход! В этот раз сделаете все как надо. Никаких, мать его, свитеров. Панорамных окон. Нахрен Орлиное Гнездо — дайте мне Рейхканцелярию. Он должен быть в форме!

— Сэр, конечно, я дам распоряжения. Однако подготовка займет не менее восьми часов… Давайте начнем с первой помощи и ланча, сэр.

Беннет скидывает бронежилет, пиджак и порванные брюки прямо на мраморный пол вестибюля. Волосы на его руках стоят дыбом от возбуждения. С прокушенной голени падает несколько капель крови. Пит семенит за ним, избегая смотреть окружающим в глаза. Телохранитель отворачивается. Технические специалисты и ассистенты — чисто хор средней школы, застуканный за курением в туалете. Один Майлз сохраняет невозмутимость.

— Сотрите запись. Готовьте перезапуск. И мне нужны не эти ваши игрушки. Нормальные пушки. Группа: три… нет, четыре бойца.

Через несколько минут вестибюль пустеет. Только темная капелька на мраморе и клочок собачьей шерсти остаются. Клочок лежит вопиюще, демонстративно, но никто не обращает на него внимания. Через двадцать минут все исчезнет в недрах робота-уборщика — и не попадет ни в один отчет.

***

Кружка с полустертой надписью “Time is our playground” оставляет коричневые полукруги на рабочей консоли. К утру снова все будет сверкать обезличивающей корпоративной чистотой, но сейчас — их время. Время, когда воздух между серверами может двигаться не по регламенту, а на экранах — не вездесущая ухмылка Дикона Армитаджа, а пасьянс “косынка”. Ночные дежурные живут в этом замке, как кентервильское привидение. Вмятины на кожаных креслах, едва уловимый поутру запах лапши — вот и все, что намекает на их существование. И в этом своя прелесть.

Техник по привычке кидает взгляд на панель статусов: зеленые квадратики, как окошки многоэтажек. Все нормально, все мирно дремлет. Он заливает во внутренний чатик свежедоделанный ролик “Лучшее за неделю”. Конечно, герой — Беннет. Удалят они запись, ага. Как же.

Под жизнерадостную музыку Гитлер лупит горящим поленом. Стоп-кадры беннетовского тупого лица, замедленные — с полетом револьвера. Еще пара дурацких моментов с сафари других клиентов, и, как припев, снова Гитлер с поленом. Техник уже не хихикает: после часа монтажа мем перестает так смешить, но улыбка все равно тянет уголок рта.

Легкая дрожь пробегает по экрану, лампы едва заметно мигают. Несколько секунд — и все в порядке. Только со звоночком выскочило уведомление об ошибке. Еще одно. И еще. Техник проверяет контрольные суммы последней сборки и запускает диагностику. “Что за хулиганство? Что за самопдхваты?” — журит он монитор, с которого на него смотрит непристойно торчащий пик графика. С тяжелым вздохом поднимается:

— Пойду вручную потыкаю. А то у нас восемьдесят три процента на эту рейхсканцелярию. Если перезагружу сейчас, он заново поползет, и может до утра не сконфигаться…

Свет снова моргает. Два, три раза подряд. “Косынка” сменяется экраном перезагрузки. “Ребят, у меня все повисло”, — звучит из интеркома. Ровное зеркало портала разгорается мягким голубым светом. Без команды, без двойного ключа оператора, без кода менеджера. Запах озона и растерянный писк индикаторов. Портал втягивает воздух коротким вдохом — и замирает.

Пола “Камеры Первичной Синхронизации” касается носок черного, начищенного до блеска офицерского сапога с мягким голенищем. Того самого, что стучал по полу Рейхсканцелярии в сорок пятом.

***

Запах горелой проводки все еще висит в помещении. Свет починили, но часть оборудования повреждена безвозвратно. Портальная рамка оплавилась, черное пятно копоти над консолью. Два детектива проходят аккуратно, на цыпочках, перешагивая кровавые следы, которые вьются по полу, как нанесенная спьяну дорожная разметка.

— Что получается, шесть? Три тела в оружейной, два — в коридоре, одно — в технической… Видел, кстати, этот их “спецотдел” в оружейной? Уматные штуки. Хочу пару утащить в участок как вещдоки.

— Ага, шесть, — второй детектив щелкает ногтем об ноготь, рассеянно глядя поверх планшета на тела. — Или один. Как думаешь, это можно классифицировать как самоубийство? Потерпевшие… Множественные версии потерпевшего вступили в конфликт? Так можно сказать?

Первый продолжает, копаясь в металлическом кейсе:

— Я вообще не знаю как этот рапорт подавать. Я, как бы, могу написать имя, тут много ума не надо. Но по правилам нужно писать “неустановленная личность” и запрашивать экспертизу. А экспертиза что скажет?.. Интересно, он есть в картотеке? — Детектив ненадолго перестает фотографировать, морщится. — Мы, кстати, не знаем: сами они себя, или…

— Ну а кто еще? — Фыркает напарник. — Девочка с ресепшена? Охранник и техник отпадают. Клиентов не было. Получается, сами.

Детектив закрывает кейс, глухо щелкнув замком:

— И доказательств мы не предоставим: камеры пустые, я проверил — “ошибка чтения”. На облачном бэкапе все файлы по ноль байт. Как ластиком прошлись. Нас спросят: “где трижды дублирующиеся записи с самых современных систем наблюдения”, а мы такие: “тук-пук, домашнее задание съела собака”. Хоть вообще рапорт не подавай.

Чуть позднее они сидят в охотничьей комнате. Один крутит в руках пачку сигарет, но закурить не решается. Перебирают формулировки, как нашкодившие пацаны, которым вот-вот предстоит держать ответ перед взрослыми.

—“Неустановленное число субъектов, предположительно с идентичными биометрическими параметрами”. Путь юристы подавятся.

— “Неустановленное”… Как думаешь, сколько их было?

— Хрен знает. Десять. А может — пятьсот… Сколько портал пахал, пока не сгорел?

Вентиляция взвизгивает, шумно втягивает воздух и снова замолкает. Детективы ненадолго замирают, выпрямившись как сурикаты. Один неохотно выбирается из абсурдно дорогого и очень удобного кресла.

— Вот и задача. Дано: икс прошло через портал, шесть померло. Сколько Гитлеров осталось?

Рука напарника зависает над планшетом, он поднимает голову:

— Черт. А кто-нибудь вообще додумался посчитать, сколько в оружейной стволов не хватает?..