Сережка и Уроборос

Сережка выставил руку в открытое окно как крыло самолета. Стоило чуть-чуть приподнять край ладошки, как ветер тянул ее вверх, и самолет шел на взлет, а если поворачивать в другую сторону – шел на посадку. А мимо, слева и справа, двумя рядами проносятся березки.

Улица смешная – прямая как стрела по сторонам только деревья, за ними поля с капустой, и лишь вдалеке виднеется несколько деревянных домиков с покосившимися заборами. В начале ее – каменная ограда и красивые ворота, за которыми темнеют невзрачные купола какого-то обветшавшего собора. В конце улица приводит к охристой громаде старинного двухэтажного вокзала. Змейкой свивается перед ним в колечко, окружив кусты на заросшей клумбе, потом уходит влево вдоль стены, и за пожарным прудом виляет вправо, тормозя у переезда.

Невысокий светофор начал по очереди подмигивать большущими красными глазами и предупреждающе забренчал своим блестящим звоночком, как только к нему приблизилась папина машина. Белый в красную полоску шлагбаум погрозил Сережке пальцем, подпрыгнул несколько раз и замер перед широким зеленовато-коричневым капотом. Из маленького домика рядом с переездом вышла немолодая женщина в форме и подняла свернутый трубочкой желтый флажок. Папа заглушил мотор.

В кабине очень жарко и от запаха бензина кружится голова. Сережка высунулся в окно, положив подбородок на руки. Из-за деревьев показалась зелено-красная плоская физиономия – поезд, предупредительно свистнув, заскрипел, зашипел тормозами, взметнул из-под колес облачка пыли и дунул в нос запахом железа, заслонив облупленную, но все еще красивую деревянную церквушку. Даже после того как электричка отошла от платформы упрямый шлагбаум не торопился пропустить машину и открылся лишь тогда, когда она полностью скрылась из вида.

За переездом они поехали вдоль рельсов по засыпанной желтым гравием дороге. Папа вел машину осторожно, медленно проезжая большие подсыхающие лужи. Потом свернули на другую улицу с двухэтажными домами, деревянными с одной стороны и каменными с другой. Черная круглая труба в треугольной китайской шляпе возле низенькой кочегарки, втиснувшейся посередине улицы, снисходительно посматривала по сторонам, не видя соперников. Сразу за ней перед строем толстых побеленных тополей и заборчиком из стриженых акаций, отделенных от дороги канавой, папа и остановил машину. За деревьями виднелся длинный, на два подъезда, выкрашенный в красновато-коричневый цвет бабушкин дом.

Отец помог Сережке спрыгнуть с высокой подножки грузовика, а потом вытащил из кузова сумки с вещами. Пока он возился с рычажком, закрывая борт, Сережка рассматривал крупно нарисованные на нем белой краской цифры и буквы. Пять, два, девять, пять – номер такого же цвета, как и кабина. Потому что пять – коричневая, два – зеленая, а девять – черная, пять – снова коричневая. Вместе получается цвет темно-зелено-коричневый. А буквы зеленые как борт. Е – темно зеленая, Л – прозрачная, Н – просто зеленая. Вместе все равно зеленые.

Когда они вошли в парадную, тугая дверь обижено всхлипнула и мстительно хлопнула сзади, оставив их в полумраке. Первые шаги пришлось делать на ощупь, но потом в свете от высокого окна завиднелись широкие деревянные ступени с блестящими головками гвоздей и кое-где со следами краски. На верхней площадке, нашлись две двери. Слева ровная, обитая коричневой кожей, а справа – крашенная в белый цвет, с двумя выпуклыми прямоугольниками. Возле нее папа остановился и нажал кнопку звонка.

– Ой, кто приехал! – бабушка расцеловала их обоих, сначала потянувшись вверх к папе, а затем наклонившись к Сереже. – Здравствуйте, гости дорогие, проходите!

Сережка, как только снял сандалии, сразу побежал в большую комнату проверить, что изменилось. Все было на месте: раскладной дедушкин диван, трюмо, сервант полный тарелок, рюмок и фужеров, тюлевая занавеска перед окном, разлапистая люстра на потолке, а под ней квадратный стол и четыре стула. В дальнем углу на большой и высокой коричневой тумбочке под кружевной салфеткой все так же прятался старенький телевизор. И вдруг Сережка вздрогнул – слева из-за распахнутой двери в бабушкину комнату, выглядывало что-то темное и длинное. Опасное.

Он тут же притащил за рукав бабушку и показал ей на угол.

– Это ружье. Нельзя его трогать! – она посмотрела строго и погрозила пальцем.

Повернувшись к подошедшему папе, добавила:

– Скорей бы уж Валерка забрал его. Придумал тоже на охоту идти.

– Да мам, не беспокойся, он скоро должен подъехать. Мы договорились, я его отвезу домой вместе с ружьем.

– Вот и пусть забирает, а то я боюсь, как бы ребенок чего не натворил. Внука то надолго привез?

– Сережу я оставлю недели на три, пока Люда в отпуск не выйдет. В садик не берут его, а меня в командировку посылают. Надолго. Завтра утром уезжаю.

Сережка надулся и ушел в другую комнату, толкнув заслонявшую угол дверь. Ему очень хотелось посмотреть на настоящее ружье. И потрогать. Но бабушка бдительно следила за ним даже из кухни.

Маленькую комнату он не любил. Она была темная с одной лампочкой, сплошь заставленная мебелью и скучная. Справа до самого угла стояла бабушкина кровать с треугольной подушкой уголком вверх и блестящими железными шарами по углам. Напротив, вдоль стенки прижались друг к другу круглый столик, стул, широкий лакированный шкаф на ножках, снова стул и слева, уже вдоль другой стены – диван. Больше места нет.

«А я все равно посмотрю», – решил Сережка, прилег на диван и покрепче зажмурил глаза. Он так делал иногда. Перед глазами поплыли коричневые тучки. Они рождались из маленькой точки, росли, ширились и скоро заполнили собой все вокруг. Сережка прошел сквозь них и оказался в соседней комнате. Там просунулся через чехол и стал разглядывать ружье. Он увидел вороненый ствол – труба как труба, – деревянный приклад, курок, еще что-то. В сумке снизу длинные толстые цилиндры – патроны. Оказалось, ничего интересного. Потом как-то незаметно он уснул.

И приснилось Сережке, будто дядя Валера идет по лесу с ружьем и стреляет в птичек. Подстрелил одну, другую, третью… Вдалеке другие охотники тоже стреляют. А потом все охотники собрались вместе, наливали в кружки плохую воду из фляжек, пили ее и рассказывали, кто сколько подстрелил дичи. Некоторые так много выпили, что даже ходили с трудом. И водитель автобуса тоже пил плохую воду. И вот, когда они поехали обратно, он не успел вовремя затормозить и автобус упал в реку. Все утонули.

Сережка чуть не расплакался во сне. Жалко ему дядю Валеру, жалко птичек. Все из-за этого ружья, лучше бы его не было. Рассердился он тогда и подумал: «Хорошо было бы, если бы кто-нибудь отнял ружье и не пустил его на охоту». А дядя Валера взял и рассмеялся. Тут Сережка и проснулся.

Вышел из комнаты и видит: дядя с папой рисуют в блокноте. Оказывается, он приехал пока Сережка спал. Подошел, стал смотреть. Папа проводит красной ручкой стрелку как будто едет машина на перекрестке, а дядя синей ручкой рисует другую стрелку, как едет его машина. Папа учит дядю Валеру на права, да и сам учится, чтобы водить автобус. Так понравилось это Сережке, что и он начал рисовать в альбоме синие и красные стрелки карандашами.

С дядей Валерой всегда весело, даже если он чем-нибудь занят. И еще он не жадный – когда они нарисовались, дядя подарил блокнот Сережке. А потом забрал ружье и они с папой уехали.

Вечером пришел с работы дедушка. Он громко стучал в дверь, а потом долго раздевался в прихожей. Его качало из стороны в сторону, и он едва дошел до своего дивана, рухнув на него. От него пахло плохой водой. Поглядев, как Сережка рисует в блокноте, дед привстал, покопался в кармане и поманил к себе:

– На-ка, поешь! – На ладони как в лодке качалось большое и румяное яблоко. – Ну, бери! Для тебя принес.

Дед взмахнул легонько, изобразив полет яблока, а сам вложил его в руки Сережки – они иногда играли, перекидываясь резиновым красно-синим мячом. Потом, покачнувшись, присел на диван, и начал стягивать рубаху. А Сережке немедленно захотелось поиграть. Замычав, он подбросил яблоко вверх. Ничего не подозревающий дед поднял голову и яблоко, замкнув высокую дугу от Сережкиных рук, прилетело прямо в лицо. Из носа брызнуло, а потом по губам зазмеился алый ручеек и через подбородок побежал дальше прямо на белую майку. Дедушка наклонился вперед, и кровь стала капать на широкие крашеные половицы, оставляя на них ровные кружки, постепенно слипающиеся в темную лужу.

– Вот, зверек… – едва слышно проговорил быстро протрезвевший дед.

Сережка сначала ничего не понял, и растерялся, тараща глаза на кровь. Наконец догадался, что сделал деду больно. Но сказать, что сделал это не нарочно, не мог. В свои четыре с половиной года он все еще не научился говорить, только мычал что-то вроде да или нет. И заплакал. Потом подошел и осторожно погладил дедушку по голове, пожалел. Дед дернулся было, и хотел прогнать, но только повел плечом с досады и махнул рукой.

Бабушка засуетилась вокруг. Она принесла воды, помогла снять майку. Деда уложили на подушку с запрокинутой головой, напихав в нос ваты, а на переносицу положили смоченный в холодной воде носовой платок. Через несколько минут кровь остановилась, он успокоился и захрапел, как был в брюках и с торчащим вверх голым пузом.

Сережка увидел длинный и толстый шрам с точками по обеим сторонам, идущий прямо через пупок, а по бокам живота виднелось еще несколько шрамиков поменьше. Маленькие были от того, что деда ранило осколками снаряда в войну. А точки потому, что раны зашивали нитками. Еще его ранило в ногу – доктор достал из ступни осколки и несколько косточек, сказав, что ходить дед будет. И правда, он совсем не хромает, но теперь быстро устает от ходьбы. Большой шрам остался от бандитов, которых дед ловил после войны. Только из-за этой раны он уже больше не смог работать в милиции.

Бабушка собралась стирать вещи. Подогрела чайник, вылила кипяток в таз с холодной водой, положила майку с платком и стала намыливать, отчего вода сразу стала непрозрачная. Незаметно для Сережки она подложила в тазик еще несколько платков. Потом терла, отжимала, полоскала в тазике, снова отжимала и, наконец, развесила на веревке натянутой через весь коридор. Дедовские вещи повесила под окном снаружи, чтобы быстрее высохли. Смотрит Сережка и ничего не понимает ­­– был один платок в клеточку и майка, а стало много платков в цветочек. А где же майка? Неужели она превратилась в эти платки?

Вечером бабушка, надев очки, читала сказку перед сном. У нее была всего одна потрепанная книжка, с деревом и совой на серой обложке. Сережка знал все сказки наизусть, но про голубую змейку [1] мог слушать бесконечно. Появлялась она людям, свернувшись колечком, хороших и добрых змейка одаривала, жадных и злых наказывала. Помогла она и двум мальчикам, хотя они и поступили сначала очень плохо. «Вот было бы здорово, если бы появилась Голубая Змейка» – подумал Сережка, все еще переживая из-за дедушки, перед тем как заснул.

Сережку выпустили гулять возле дома с другими ребятами, строго наказав никуда не уходить. Между двумя домами росла раскидистая сирень, а вокруг нее разросся шиповник с душистыми розовыми цветками. Остальное пространство поросло травой. Сережка с Маратиком ловили кузнечиков. Они сажали их в зеленую стеклянную бутылку из-под пива, а чтобы им было что покушать, нарвали травы.

Сережка нашел клевер с четырьмя лепестками и показал его Маратику. Он вырвал его из рук и стал делать вид, что ест, подражая кузнечику. Сережка погнался за ним, а когда все-таки поймал, Маратик съел листик по-настоящему. Потом вместе убежали за сараи, что начинались за домами и, полазив немного между ними, вернулись к остальным.

Уютно расположившись между двумя железными шкафами с большими красными газовыми баллонами, ребята примостились на цементном выступе фундамента, рассевшись как на скамейке. Скрытые от лишних глаз, они занимались кто чем – резались в карты, играли в ножички, пересказывали страшные истории, травили анекдоты. Сережка рисовал клевер. Часть мальчишек ушла к соседнему дому, там они бросались камнями в белую мишень, нарисованную краской на коричневой дощатой стене. Время от времени с той стороны доносились громкие споры о том, кто лучше попадает.

Подъехал Серега Шакуров. Остановившись, он покрутил ручку газа на неровно тарахтящем мопеде, его двигатель сначала обрадовано взревел, но на самой высокой ноте вдруг заглох, обиженно хрюкнув. Шакуров был уже совсем большой, почти в открытую курил папиросы и с деловым видом чинил своего железного коня возле отцовского гаража. Когда делать было совсем нечего, водился и с пацанами помладше. В начале лета он соорудил себе лук, наделал стрел и несколько дней состязался с ребятами в меткости, стреляя по стенке дома. Мишень – его работа. Вместо наконечников к стрелам он примотал проволокой гвозди без шляпок и теперь два древка торчали под самой крышей, потому что до них невозможно дотянуться даже с перил деревянной лестницы, идущей на чердак.

– Дай посмотреть. – Шакуров подошел к Сережке, увидев, как он рисует. – Да не ссы, отдам.

Сережка дал ему блокнот. Шакуров с интересом перелистал страницы, а затем спросил:

– Тебя как зовут? Я тебя раньше не видел. ­– Но Сережка лишь виновато молчал, потому что не мог ответить.

– Его Сережей зовут. Он к Сергею Кузьмичу приехал. – Ответил за него кто-то из ребят.

Сергея Кузьмича, Сережкиного деда, уважали и по старой памяти побаивались. Много лет он был комендантом городка и знал каждого в округе.

– Тезка, значит. Слушай, дай я немного порисую. А? – Глаза у Шакурова загорелись азартом.

Сережка кивнул и пошел к кустам. В шиповнике, в одном из душистых цветков он нашел большого, переливающегося зеленым цветом жука и спрятал в кулачок. Потом поманил Маратика и, приоткрыв пальцы, показал – тот сразу достал из кармана катушку ниток, чтоб привязать его за лапку. Жук, словно почувствовав, заскребся, зацарапался, вырываясь на свободу, но сил у него не хватало. Сережка пожалел его и, отбежав подальше, выпустил с ладошки, подбросив вверх. Жук тут же расправил крылья, зажужжал, сделал три круга, словно запоминая, и после этого улетел.

Потом мальчишки кидались камнями по мишени. У Маратика получалось метко, а у Сережки не очень, – он бросался азартно, но не умело. Когда камни закончились, пошел искать их у выпирающей бетонными плитами траншеи, по которой шли трубы от котельной. Там он увидел четвертинку кирпича. Воодушевленный удачной находкой, бросился обратно и, с разбегу, не останавливаясь, почти не целясь, метнул.

К его удивлению, кирпич начал свое движение совсем не так как он хотел. По мере того как рука разгибалась, толкая камень, он сопротивлялся все сильнее, наоборот замедляясь, и в тот момент когда уже должен был оторваться, вдруг совсем замер. Перестали шелестеть тополя, застыла на взмахе крыльев птица, остановились мальчишки. От Сережкиной руки к мишени неторопливо протянулась толстая красная стрелка и уперлась своим острым концом прямо в центр мишени. А от ее кончика вытянулась не менее толстая синяя стрела и, изогнувшись, направилась прямо к голове Маратика, сидящего на корточках. По мере того как острие синей стрелки приближалось, картина постепенно отмирала.

Нужно было бы остановить бросок, но Сережка догадался слишком поздно – рука уже провалилась в пустоту, выпустив камень. Будто в замедленной съемке он смотрел, как кирпич ударяется в десятку, отпружинивает от деревянной стенки и по ранее прочерченной линии, неторопливо кувыркаясь, летит прямо в темечко Маратику. Из пробитой головы полилась кровь, он закричал, и время вернулось к своему привычному ходу.

Сережку привела домой бабушкина подруга и начальница, живущая в соседнем доме и проходившая в тот момент мимо. Осмотрев рану на голове Маратика и убедившись, что ничего серьезного не произошло, она отвела пострадавшего домой. Вечером раздался стук в дверь.

– Посмотри, кто там. – Попросил дед бабушку со своего дивана.

– Инка там, дворничиха. Иди сам поговори. – Почти шепотом ответила ему бабушка, просунувшись в комнату. Она терпеть не могла шумную, крикливую женщину, за глаза уже перемывшую косточки всем соседям.

Дед приоткрыл дверь, не пропуская дворничиху в квартиру. За ее спиной маячил сынишка.

– Здравствуйте, Сергей Кузьмич. Вот, пожаловаться пришла на вашего внука.

– А что такое он натворил?

– Камнями кидается, сыну моему голову разбил.

– Инна Андреевна, мне очень жаль, что так получилось. Вы уж извините. Наверняка, это произошло случайно. Я не поверю, чтобы внук драться полез, тем более с камнями.

– Марат, скажи, кто тебе кирпичом в голову бросил? – требовательным тоном обратилась мамаша и вывела за руку вперед Маратика. Голова у него была забинтована, на бинте виднелось небольшое пятнышко засохшей крови.

– Он в стенку бросал, а мне по голове отскочило. Он не нарочно. Не болит уже. – Пробубнил Маратик не поднимая головы, старательно ковыряя пол носком правой ноги.

Инка опешила от такого предательства, но снова пошла в атаку:

– А еще он плохо влияет на детей. Вот, посмотрите, что нарисовал. – И вытащила блокнот, в суматохе забытый на улице.

На одной странице красовался колоритный пират на деревянной ноге с пистолетом и шпагой. Над ним реял черный флаг с костями и черепом. На втором листе игриво улыбалась обнаженная красотка.

– Разберемся. – Хмыкнул дед, разглядывая женщину.

– Мне работать еще сегодня в вечер, а кто теперь с ним будет сидеть? – Не унималась дворничиха.

– Так пускай у нас погостит. Присмотрим, накормим, семечек нажарим, вдвоем-то веселее будет. Если нужно, пусть ночует. Что, боец, останешься у нас? – Обратился дед к Маратику.

– Нет уж! – фыркнула Инка не дав ответить открывшему рот сыну, и поволокла его за собой вниз по лестнице. Уже с первого этажа, перед тем как выскочить в дверь, крикнула:

– Уймите своего выродка! Чуть сына не искалечили!

– Ну, баба. Вот змея… – проворчал дедушка. Потом обернулся к Сережке, выглядывавшему из-за его спины. – А дружок твой молодец.

Через несколько дней дед попросил бабушку:

– Возьми-ка у своей начальницы ключ, нужно позвонить кое-кому в город, да узнать как у Валеры дела. Что-то неспокойно мне.

Бабушка сходила к своей подруге – заведующей клубом – и, вернувшись, позвала Сережку. Клуб находился в конце соседней улицы, в переделанном здании храма и примыкающей к нему богадельни. По вечерам здесь собирался самодеятельный ВИА [2], организованный сыном заведующей, вот и сейчас энергичные звуки ударных возвещали, что репетиция в самом разгаре.

Открыв кабинет на втором этаже, бабушка оставила деда у телефона, а сама пошла в кладовку за какой-то нужной вещью. Сережка никогда здесь не был и с любопытством осматривался, войдя следом. В небольшой комнате были составлены вместе картины, декорации, музыкальные инструменты, столы, стулья и еще много всего. А на стене из-под давно отвалившейся штукатурки проглядывала старинная картина. Всадник на белом коне нацелился тонким длинным копьем с острием похожим на стрелку прямо в чью-то открытую пасть. Голова всадника была внутри золотого круга, а глаза, казалось, смотрели прямо на Сережку. Низ картины было не рассмотреть из-за наваленных вещей.

– Иди-ка, сама позвони Валере, а то я снова наговорю сватам чего-нибудь. – Сказал спустившийся к ним дед. Бабушка неторопливо заперла дверь, и все пошли наверх.

После не очень долгого разговора она вышла в слезах.

– Что случилось? Ну? Говори же! – заволновался дед.

– Автобус упал в воду вместе с людьми. – Только и смогла произнести она.

– А Валерка?! – дед потряс ее за плечо. – Что с Валеркой?

– Он не смог поехать на охоту. – Отрешенно произнесла бабушка. – Валерка остался дома.

– Дура!!! – дед сначала замахнулся, словно хотел ударить, а потом вырвал у нее сумку и дрожащими руками полез за сердечными каплями.

Валера был младшим сыном, женился только этой весной, и недавно молодые переехали жить к родителям невесты. Ее отец с войны вернулся инвалидом – служил танкистом, горел, потерял зрение, вдобавок получил сильную контузию. Со временем и до этого непростой характер его стал невыносимым. Дочь, в которой он души не чаял, терпела, а вот ее мужу, которого отец не принял, приходилось совсем плохо. В тот день, когда Валера принес домой ружье, в тестя словно вселился бес. Он кричал на Валеру, скандалил, а узнав, что тот собирается на охоту, позвонил в милицию и наговорил, будто зять хочет застрелить его и всю семью. Валеру отвезли в отделение, ружье отобрали. А пока разбирались, он узнал, что все товарищи погибли. Оружие он забирать не стал.

В следующее воскресенье дед чисто побрился, надел костюм, побрызгался одеколоном и сказал Сережке:

– Собирайся, поедем в зоопарк.

Сережку приодели, и уже через несколько минут они шли мимо клуба к ближайшей автобусной остановке. Ехать пришлось недолго – вскоре двери со скрипом распахнулись, выпустив немногочисленных пассажиров у деревянной церквушки возле вокзала. Сережка с дедушкой направились за билетами, а автобус, сделав круг, побежал обратно. Под сводчатым потолком старинного здания не смотря на жаркий день, было прохладно. В гулкой тишине, отзывавшейся эхом на каждое движение, они подошли к решетчатому окошку кассы и, пока дед покупал билеты, Сережка рассматривал автоматы для продажи билетов, стоящие неподалеку. Серые ящики помаргивали оранжевыми цифрами в круглых глазках и сердито гудели.

Унылый звонок на переезде возвестил о приближающемся поезде как раз в тот момент, когда Сережка с трудом поднялся по высоким ступеням на платформу. Вдалеке показалась полосатая мордашка приближающегося состава и скоро электричка, визгливо проскрипев, остановилась дверями напротив него. Дед открыл створки и помог внуку перепрыгнуть широкую щель между краем платформы и тамбуром. Внизу виднелись большие вагонные колеса на рельсах, а под ними деревянные шпалы на щебенке, заваленной окурками. Было страшно. Некоторое время они еще наблюдали, как поезд набирает ход, а затем зашли внутрь вагона.

До зоопарка они добирались на трамваях, так что Сережка устал еще на подходе. Посмотрев на белого медведя, волков, жирафа и хищных птиц, он, наконец, заметил то, что давно искал – продавщицу мороженного. Всю остальное время он канючил у дедушки, упорно таща его за руку из любого места к тележке возле входа в террариум. Дед, в конце концов, уступил и купил два эскимо – одно для Сережки, другое для себя.

После зоопарка они снова ехали на старом дребезжащем трамвае по мощеным квадратными булыжниками улицам. Дедушка сказал, что нужно зайти в гости к его старому товарищу и однополчанину. Деревянные скамейки располагались вдоль стен, и пассажиры сидели лицами друг к другу, а спинами к окнам. Впереди толпились люди, и Сережке оставалось только смотреть назад. И ему казалось, будто трамвай прокладывает рельсы посреди брусчатки, точно так же как корабль оставляет за собой след на волнах. Он пытался представить, как трамвай продавливает и раздвигает колесами мостовую и из-под нее появляются блестящие ровные рельсы. «Откуда они берутся?» – думал Сережка. Или нет, камни крошатся и укатываются блестящими железными колесами как колея. Но тогда почему они выпуклые? Или… или… Дальше у него ничего не получилось представить, потому что пора было выходить.

Через несколько минут, пройдя вдоль улицы с проложенными посередине рельсами, они свернули в подворотню. На стенах домов, окружавших двор, выпукло оттопыривались забранные металлической сеткой навесные лифты. В маленькой погромыхивающей тесной кабинке с неудобными деревянными дверцами, открывающимися внутрь, они и поднялись на шестой этаж.

Дед позвонил несколько раз в одну из больших дверей и через пару минут ожидания ее открыл невысокий человек с большой лысиной и короткими седыми волосами. Поздоровавшись, пригласил зайти деда и Сережку, а затем повел через длинный коридор коммунальной квартиры в свою комнату.

– Это кого же ты мне привел? – обратился лысый человек к деду, поглядывая на Сережку.

– Принимай, молодое пополнение. – Дед улыбнулся. – Внук мой, Сергей.

– Это старшего или младшего сына?

– Старшего, Сергея.

– Ну, вы даете! Отец Сергей, сын Сергей и внук тоже Сергей. – Дедушкин товарищ весело рассмеялся. – Как же так получилось?

– Старшего то моего Настя называла, пока я на фронте был, а вот его почему так назвали, не знаю. Мы уж шутим, что у нас есть свой собственный СССР. Фамилия то у нас – Родины.

– Ну, тогда давай знакомиться ­– лысый дяденька протянул Сереже руку – меня зовут Моисей Карлович.

Моисей Карлович дал посмотреть Сережке несколько красивых картонных книжек, усадив того за журнальный столик, а сам попросил у него блокнот и принялся рассматривать рисунки. Перелистывая страницы, он иногда удивленно поднимал брови, или, наоборот, сдвигал их к переносице и морщил лоб, пожевывая губами.

– Неплохо. – Наконец произнес он и, указав на пирата и голую женщину, спросил:

– А это кто рисовал?

– Да на улице кто-то из ребят. Сам он такое не нарисует.

– Похоже, похоже…

– А ну-ка, подойди сюда – позвал он Сережку и показал ему маленький блестящий молоточек. Сережка сначала подумал, что это ему и потянулся за ним, но дядя, словно играя, стал водить им в разные стороны. Потом попросил следить за молоточком глазами. Затем постучал легонько по рукам и ногам, отчего они немного дергались. Потом пощекотал молоточком. Наконец, стал показывать что-то пальцами, а молоточек дал подержать Сережке. Ему такая игра понравилось. Еще светил зеркальцем в горло, просил показывать зверей, разноцветные фигуры, буквы, цифры на картинках.

Отпустив Сережку, Моисей Карлович позвал деда в коридор и, когда они остались вдвоем, заговорил:

– Ну, что могу сказать. Связки в порядке, рефлексы в норме. Мальчик вполне развит, знает и умеет даже больше, чем полагается ребенку в его возрасте. Почему он до сих пор не говорит для меня загадка.

– Я думал, ты хоть чем-то поможешь. – Раздосадовано произнес дед. – Отец и мать занимаются с ним постоянно. Да все без толку.

– Понимаешь, дети развиваются очень неравномерно. Кто-то начинает раньше говорить, кто-то позже, но зато, например, хорошо рисует. Ты ведь, видел его блокнот. Не каждый взрослый так сумеет.

– Так и что нам делать?

– Вполне возможно, просто подождать еще. Известны случаи, когда дети до трех лет молчали, а потом начинали говорить сразу готовыми фразами, да так, что и не остановить.

– Но ему уже четыре с половиной, в садик не берут, говорят, отдавайте в интернат для умственно отсталых.

– Это они напрасно. – Потом немного помолчав, Моисей Карлович продолжил:

– Я поговорю с Ефимом Абрамовичем, думаю, удастся обследовать твоего внука на неврологическом отделении в нашей больнице. Позвони мне через несколько дней.

Сережка обиделся и испугался, когда услышал через приоткрытую дверь, что его хотели оправить в интернат.

Ведь как-то раз к маме в гости пришла школьная подруга. Тетя Нина всегда приносила что-нибудь вкусненькое и обязательно угощала Сережку. Но в этот раз они закрылись на кухне, а его даже не пустили посмотреть, что за лакомство. Из-за двери в коридор, где остался Сережка, просачивался вкусный запах сваренного кофе вперемешку с сигаретным дымом. Он потерся об дверь с другой стороны с робкой надеждой, что его заметят и все же угостят, но услышал, как мама с тетей Ниной разговаривают громким шепотом:

– Представляешь, этот мальчик еще и спрашивает у отца, что у него такое в портфеле овальное лежит. – Тетя Нина ненадолго замолчала, затягиваясь сигаретой, а затем выпустила струю дыма в потолок и продолжила:

– А отец говорит: «Откуда знаешь? Ты что, в портфель залезал?». Он же в ящике работает [3], портфель то секретный!

– Ну, дальше!

– «Нет. – Отвечает. – Я так все увидел, насквозь».

– И что, поверил?!

– Так ты представь себе, он когда доложил начальнику, так специалисты из большого дома [4] приехали. Проверили, и – точно! Видит прямо через портфель! И через стены тоже видит!

– Да ты что! И что с ним сделали?

– Что. – Тетя Нина снова замолчала, затягиваясь. – Забрали ребенка в специнтернат. Теперь родители его не видят.

– Кошмар!

– И не говори.

Тут Сережку, наконец, заметили, отвели за руку в комнату и позорно заперли. Там он поплакал немного, потом успокоился и начал обижено рассматривать узоры на деревянной крышке секретера. Это было его любимое занятие – рассматривать новые фигуры в глубине разных вещей. Секретер был заперт, а ему давно хотелось узнать, что там внутри. А еще ему было не понятно, как можно видеть через стену. Сережа подошел к секретеру, и стал изо всех сил всматриваться в его крышку, надеясь, что она вот-вот станет прозрачной. Он так сильно смотрел, что даже в глазах потемнело, но деревянная крышка по-прежнему лишь тускло поблескивала лакированной поверхностью, не собираясь открывать свои тайны.

Устав смотреть, он прилег на диване, стоявшем напротив, и, снова обидевшись, крепко закрыл глаза. Блестящая крышка, словно бы поддразнивая, продолжала стоять перед глазами. Потом блеск от нее вдруг разошелся в стороны, разлился вокруг и закружился водоворотом, обволакивая Сережку, а потом темные тучки заслонили все вокруг. Не успел он испугаться, как вынырнул внутри секретера. И только немного удивился, как он смог туда поместиться. Там оказались какие-то папины и мамины бумаги, несколько книжек и коробка с карандашами. В общем, ничего интересного. Но после этого случая он начал бояться, что его тоже заберут от мамы и папы в этот… интернат.

Сережка на этот раз рисовал вазочку, которую он увидел на столе у Моисея Карловича – подарок от одного из пациентов. Бронзовая змейка обвила ее тонкую ножку и свесила голову через край, будто пробуя содержимое чаши раздвоенным языком. Старенькая мама Моисея Карловича увела Сережку к себе, в узкую длинную комнатку с маленьким оконцем во двор. Покормила его, угостила шоколадной конфетой и усадила за маленький столик рядом с диковинным телевизором, больше похожим на аквариум из-за пузатой линзы с водой. Она сидела рядышком и с умилением смотрела на рисующего ребенка. Вся семья ее сына погибла от бомбежки в войну, а второй раз он так и не женился.

Моисей Карлович с дедом продолжали разговаривать за столом.

– Знаешь, я тебе по секрету скажу, мне из-за границы привезли книжку одного швейцарского доктора. Так в той книжке много интересных рисунков и некоторые из них встречаются у твоего внука в блокноте.

– Ну и что?

Моисей Карлович достал книжку и стал показывать:

– Вот, четырехлистный клевер. Теперь, смотри, жук.

– Я помню что за жук у него в блокноте – бронзовка – мы таких в детстве тоже ловили. А этот какой-то другой.

– Это Скарабей – символ созидания, перерождения, жизни. Но бронзовка, чтоб ты знал, – я в молодости увлекался энтомологией – тоже из семейства скарабеев. А клевер с четырьмя листьями, как пишет этот доктор, – символ логической основы, целостного суждения. А вот когда я увидел череп и женщину, сразу понял, что не его это рисунки, потому, что они символизируют обратное.

– Как можно по детским рисункам вообще что-нибудь говорить. – Дед будто даже разочаровался.

– О, как раз об этом книжка. Доктор утверждает, что подобные символы составляют целый язык, владея которым можно узнать обо всех проблемах человека, будь то ребенок или взрослый.

– Ну, и что ты узнал?

– Вот, – Моисей Карлович показал иллюстрацию, на которой, то ли дракон, то ли змея кусает сама себя за хвост. – Это называется Уроборос, он известен с древнейших времен. В нашем случае символ индивидуального самодостаточного развития, а еще самопоглощенности, и, может быть, даже зацикленности. У твоего внука в блокноте есть очень похожий.

– Ты уж объясни по-человечески.

– Это только мое предположение. Ты не обижайся, я хочу помочь твоему внуку и тебе как другу говорю. Возможно, он застрял на каком-то этапе своего развития, пытается его преодолеть, но пока не получается. И зациклился на нем. Все силы организма брошены сейчас на штурм этой проблемы, о чем и говорят рисунки, а речь и все менее важное отложены на потом. Как в войну было, помнишь? Все для фронта, все для победы. И, я уверен, как только у него получится, он сразу заговорит, да так, что не остановить будет. Нужно только помочь.

– И когда это, по-твоему, случится?

– Я думаю, когда он начнет рисовать что-нибудь вроде вот этого. – Доктор показал рисунок в книжке. – Это мандала, означает достижение внутреннего совершенства.

– Да откуда маленькому ребенку узнать такую мудреную фигуру? – Дед даже развел руками от удивления.

– Это рисунок буддийского монаха. У твоего внука может быть и просто симметричный узор. Но что-то подсказывает мне, это должен быть красивый город обязательно с симметричными улицами, парками, фонтанами, где-нибудь на вершине горы.

– Хорошо бы, если так. Ну, а как сейчас нам с ним вести?

– Как и раньше, говорите с ним побольше, занимайтесь. Все это не пропадет.

Они помолчали немного, затем дед полез в карман пиджака и достал оттуда чекушку.

– Давай Федю помянем. Сегодня как раз годовщина, двадцать семь лет.

Моисей Карлович достал две стопки, сообразил нехитрую закуску. Выпили не чокаясь.

– Крепко попали мы тогда в Белоруссии. Если бы не он, не сидеть бы нам сейчас здесь. – Задумчиво произнес Моисей Карлович.

– Хороший был мужик. Царствие ему небесное.

Еще помолчали.

– Теперь давай за наших ребят, за всех кто погиб тогда, в сорок четвертом. – Сказал дед и налил снова.

– Давай! – Моисей Карлович неторопливо выпил до дна, закусил половинкой конфеты и немного виноватым голосом продолжил:

– Только, Кузьмич, хотел попросить: все, что я сегодня говорил, пусть останется между нами.

– Само собой. Что, боишься, из партии попрут?

– Ну, ты же понимаешь, по головке не погладят.

– Да мне то что. Если хочешь знать, я бы всех коммунистов пересажал бы давно.

– И меня?

– Тебя не за что.

– Почему же ты их так не любишь?

– А за что их любить? Развалили все. Народу сколько угробили. В партию сейчас идут только карьеристы и воры. Потому что простому человеку как жить? Только начнешь зарабатывать, пашешь как вол, а придет нормировщик и повысит норму, а зарплату срежут. И выходит, я должен вкалывать, а тот хрен моржовый нифига не будет делать, а получит столько же.

– Ну, не всегда же так было. Есть, конечно, отдельные недостатки… Что-то ты уж очень резок.

– Да какие отдельные! У меня отец до войны председателем колхоза был. Миллионника! И что? Приехали эти коммунисты из города и говорят: «Объединяйтесь, мол, с соседями из Ивановки. Ты хороший председатель, подтянете их».

– Вроде, правильно говорят.

– Да где правильно? Наши мужики с Ивановскими на ножах всегда были. Но нас то ведь не спросили! А когда объединили, те и вовсе перестали работать. За год все и развалилось, а отца крайним решили сделать. Еле ноги унесли.

– Ты поэтому в Ленинграде оказался?

– А куда было деваться? На заводе и зарплата и общежитие, кстати, там мы с Федей и его сестрой, моей будущей женой, познакомились. И на войну вместе пошли. Федя ведь тоже сбежал из родных краев и сестру с собой забрал.

– А он почему?

– Восемь детей в их в семье было, а домишко маленький. Вот отец и вышел из колхоза, забрал своих двух лошадей, да корову. Одну продал и на эти деньги дом построил. Так эти сволочи – активисты – дождались, когда он дом закончит, все добро отобрали и выгнали с детьми на улицу. Нашли кулаков.

– И как же они дальше?

– Мать с протянутой рукой ходила. Голод тогда случился. Отец и младшие дети померли. Остались Настя, сестра ее, да брат. Половина семьи.

Дед разлил остатки.

– Может быть еще сбегать?

– А внук? Ты бы поаккуратнее с зеленым змием…

– Разберемся. Я норму знаю.

От того, что дедушка напился плохой воды, он почти не мог ходить, поэтому вызвали такси. Машина с зеленым огоньком ждала их у самой подворотни. Мама часто ездила с Сережкой на такси, он знал, что когда машина тронется, огонек погаснет и заработает счетчик – такая штука с колесиками на которых цифры, рядом с водителем. И всю дорогу ждал, когда какое-нибудь из них повернется и покажет новое число. За городом это ему надоело, и он стал смотреть в окно, а когда водитель свернул на знакомую смешную улицу, обрадовано растолкал задремавшего деда и показал пальцем на красивые ворота в каменной ограде.

– Это у нас милиция. Да. А раньше был монастырь. – Ответил дед, позевывая, и тоже стал поглядывать в окно. И когда за переездом показалась церквушка, а Сережка показал на нее, он произнес уже бодрее:

– А это теперь диспетчерская. Когда автобусы приезжают, водители там отмечаются. Твой батька тоже ведь надумал на автобус перейти, только туристический.

Оставив позади пустое автобусное кольцо, покосившуюся аптеку, двухэтажный кирпичный магазин и керосиновую лавку, машина поравнялась с темным и притихшим силуэтом клуба с усеченной башней колокольни на фоне светлой полоски горизонта.

– И это была церковь. Вишь, как переиначили – милиция, диспетчерская и клуб. Вот так вот в СССР. Ну, почти приехали.

На другой день занудно моросил дождик, и гулять Сережку не пустили. Зато бабушка нажарила семечек. Целую сковородку ароматных, серых с белыми полосками. Она высыпала их в большую тарелку и поставила на стол перед телевизором. Показывали кинокомедию про Шурика.

Старенький черно-белый телевизор начал капризничать и в самый интересный момент заморгал нервным тиком, постреливая внутри. Дед, насмотревшись на это безобразие, встал с дивана, взял длинную тонкую отвертку с большой ручкой и угрожающе подступил к нему. Потом просунул шлиц через дырчатую заднюю стенку, долго целился между горячими тускло светящимися лампами и, наконец, куда-то ткнул. Бледно фиолетовая искра с громким щелчком на мгновение отбросила тени на потолок и стену. Изображение сначала пропало, но вскоре чудесным образом воскресло, и телевизор перестал моргать.

Как раз в этот момент на экране показали смешного дядю, который так испугался милиционера, что когда с него сняли большую и черную мохнатую шапку у него вместо лица оказался затылок. Дедушка, бабушка и Сережка смеялись на всю комнату. А потом Сережка задумался, потому что не понял, когда этот дядя сумел повернуть голову. Так и думал он до конца фильма, пока не заметил, что семечки кончились и теперь пальцы ползали в шелухе, пытаясь найти хоть одну.

Он призывно помычал, показав на тарелку, и бабушка ушла жарить новую порцию. Семечек родственники с Дона привезли ей целый мешок, из него она и зачерпнула полную тарелку, предварительно сбросив шелуху в мусорное ведро, а потом высыпала на сковородку.

Через некоторое время горячие семечки потрескивали на столе. Сережка нетерпеливо выхватывал по краям самые остывшие и немедленно лузгал. И не переставал удивляться. Ему показалось, что на сковороду высыпали старую шелуху, а после жарки она снова превратилась в семечки. Он подумал: если еще раз их съесть и пожарить, то тогда опять будут семечки. А если их еще раз съесть и пожарить, то тоже будут семечки. И опять, съесть и пожарить, съесть и пожарить, съесть и пожарить…

Тарелка и сковорода в его воображении наполнялись то семечками, то шелухой и это все не кончалось, а продолжалось так долго, что он начал уставать. Голова потяжелела, Сережка успел подумать, что ему сейчас станет плохо как в тот раз, когда он сильно заболел.

И вдруг, откуда-то слева на середину стола выползла большая и жирная синяя стрелка. Нехотя развернулась и начала обвиваться вокруг тарелки. Она крутилась все быстрее и быстрее, пытаясь ухватиться за собственный кончик и, наконец, ей это удалось. Сережка смотрел на это действо с открытым ртом, и что-то необычное показалось ему в этой стрелке. Он вгляделся внимательнее и заметил – не стрелка это вовсе, а самая настоящая синяя змея, вцепившаяся в свой хвост. Голубая змейка! Словно почувствовав, что ее узнали, она остановилась. Поглядела на Сережку, подмигнула ему, встала набок и покатилась колесом вправо. Докатилась до стенки, стукнулась об нее, распрямилась и синей молнией вылетела в открытую форточку.

Сережка глазел на стол и никак не мог решить, почудилось или взаправду к нему приходила змейка. Подумал и решил еще раз поглядеть, как бабушка жарит семечки. Он принялся лихорадочно уминать их, иногда выедая лишь половину, больно обжигая пальцы и язык. А когда принес обратно тарелку шелухи, то очень внимательно проследил, как бабушка сбросила ее в мусор, зачерпнула тарелкой новую порцию семечек и высыпала их на большую чугунную сковороду. Пощупав, он на всякий случай убедился, что семечки в мешке самые настоящие. Серо-полосатая масса скоро нагрелась и начала потрескивать.

К тому времени, когда перед Сережкой поставили дымящуюся тарелку, он уже вовсю клевал носом, рискуя обжечь его. Сомлевшего ребенка уложили на диван, бабушка заботливо подоткнула под матрас покрывало и приставила стулья, чтобы он не упал во сне. А спал он беспокойно, метался и мычал, пытаясь что-то сказать.

Сережке снилось, будто он идет по той улице без домов и любуется на золотые купола с крестами за каменным забором. И у вокзала церквушка стоит вся нарядная, тоже с крестами, а за ней вдалеке видны другие купола и отстроенная колокольня. И как он так далеко видит? Взглянул вверх, а там не облака, а целый город в небе, красивый с прямыми улицами, сходящимися к середине и на них много-много воздушных храмов с золотыми макушками, пенящихся стена к стене. И в центре самый большой с одним большим куполом посередине и четырьмя поменьше по углам. И так ему хорошо стало, так захотелось, чтобы везде-везде было такое синее небо, такая красота.

Утром Сережка проснулся в отличном настроении и первым делом выглянул в окно ­– дождь закончился, остались только лужи на дороге, отражавшие безоблачное небо. Возле дома остановился коричнево-зеленоватый грузовик с открытым кузовом. Из него вышли папа с мамой и направились к подъезду. Радио возле дедушкина дивана тихо говорило голосом диктора:

– Над большей частью нашей страны установилась теплая и ясная погода…

С кухни из-за двери донеслось обиженное шипение сковороды, постепенно переходящее в брюзжание ­ – бабушка жарила блинчики. Сережка понесся, распахнул с размаху дверь и во весь голос гаркнул:

– Бабушка, мама с папой приехали!

------------------------------------------------------------------------------------------------------------

[1] П.П. Бажов «Голубая змейка», авторский сборник.

[2] ВИА – вокально-инструментальный ансамбль

[3] Для секретных предприятий вместо адреса указывался почтовый ящик. Когда хотели намекнуть, что человек работает на секретном предприятии, говорили: служит в «почтовом ящике», или просто работает в «ящике».

[4] Большим домом в Ленинграде называлось здание КГБ.