Мертвый дом
Это был особенный день. Во всяком случае, Вера и Герман Фридман из дома номер восемьдесят пять ждали этого дня целых одиннадцать лет.
Вера была сама не своя с самого утра. Уже к пяти часам, два этажа их дома были вымыты как минимум трижды, а на столе, источая ароматный запах корицы, отдыхал свежеиспеченный яблочный пирог.
Теперь же Вера стояла у окна, обхватив себя руками в надежде унять назойливую дрожь. В отражении стекла она видела мужа — нога на ногу, тот сидел в кресле за ее спиной с книгой на коленях. За последние полчаса он не осилил ни страницы, все чаще бросая взгляд на настенные часы. Стрелка медленно ползла по циферблату, будто специально выдерживая интригу: придут — не придут. Почувствовав очередной укол паники, Вера коснулась письма в кармане.
С тех пор как она нашла его у себя на пороге почти неделю назад, письмо сопровождало ее и днем, и ночью, словно оберег. На белом листе были лишь дата и время визита, но это было все, о чем она тайно мечтала все последние годы. Одна беда: чем чаще она искала утешения в письме, тем слабее казались его чудодейственные свойства, будто со слезами счастья бумага впитала и ее тревоги.
— А вдруг это ошибка? Вдруг они не придут? — спросила Вера и тут же вздрогнула от того, как слова, подобно пулям, пронзили устоявшуюся в доме тишину.
Их болонка по кличке Нома поерзала, недовольно чмокнув в своей лежанке.
— Ну и черт бы с ними, — буркнул Герман после крайне раздраженного вздоха. — Глаза б мои и дальше не видели эту неблагодарную свору.
— Герман! Как ты можешь?! — задохнулась Вера. Но, уловив жесткое выражение лица супруга, вновь отвернулась к окну.
«У мужа всегда был скверный характер, тем не менее он имел право злиться, — призналась она сама себе, тихо утирая слезы. — На что они рассчитывали? Ни единой весточки за почти одиннадцать лет. Ни от кого из них. И вот письмо как гром среди ясного неба. Неужто замучила совесть? — гадала она. — Что ж, в отличие от мужа, она умела прощать. Только бы пришли. Только бы их увидеть».
Собака завыла одновременно с боем часов. Вера подскочила на месте. Ровно семь вечера. Она с надеждой прислонилась к стеклу, всматриваясь в по-осеннему глубокий мрак улицы — никого. Они опаздывали. Каждая пробитая секунда причиняла Вере нестерпимую боль. Она не могла вздохнуть. Ее сердце угрожало вот-вот скончаться от напряжения. «Нет, они не посмеют так поступить. Она этого не выдержит».
Окна домов напротив подмигивали ей теплым уютным светом, но и в них ей мерещились темные силуэты, полные жалости и сострадания глаза соседей. Терпеть это было невыносимо. Она резко задернула шторы и повернулась к мужу.
Капли пота поблескивали на его лбу и неподвижном, будто маска, лице. Дразнящие стрелки часов полностью овладели его вниманием.
Она редко видела его таким уязвимым, даже испуганным. Как ей повезло, что они есть друг у друга. Навсегда. С этой мыслью она бросилась к нему, но не успела сделать и шага, как ее сдавленные всхлипы заглушил размеренный стук в дверь.
***
— Явились все-таки! — воскликнул Герман под визгливое тявканье пса.
Выпрыгнув из кресла, он рванул в коридор, но, едва скрывшись от взгляда жены, замедлил шаг. Плохое предчувствие, поселившееся в нем с того момента, когда он впервые взглянул на письмо, переросло во что-то гораздо более темное.
Подойдя к двери, он замер. Внутри гнев и ужас столкнулись в равном бою. Его потные пальцы скользили по дверной ручке в нерешительности. Как бы он хотел не открывать ее никогда. Но позади себя он слышал сбивчивое рваное дыхание жены. Он должен. Хотя бы ради нее.
Смочив языком вмиг пересохшие губы, Герман повернул ручку и открыл дверь.
Едва увидев лица гостей, он понял, что не был к этому готов. Он презирал себя за то, как дал губам растянуться в приветственной улыбке, как быстро позволил переступить порог, как легко позабыл годы забвения и обиды.
Дом погрузился в хаос, словно тот проглотил огромную жирную муху. Стены завибрировали от громогласных возгласов, звенящего смеха, радостных всхлипов Веры, и все это под неугомонный лай Номы.
Лишь когда все проследовали из холла в гостиную и расселись за столом, Герман рассмотрел всех новоприбывших разом. Эйфория, захватившая его в первое мгновение встречи, исчезала также быстро, как и появилась, уступив место гнетущей пустоте.
— О, Майкл, мы так скучали! — промурлыкала Вера, вся пунцовая от слез, с букетом ее любимых белых лилий в руках.
У Германа сжалось сердце, когда он бесстыдно разглядывал старшего сына, пытаясь зацепиться за знакомые черты. Как так получилось, что некогда статный и холеный мужчина, их гордость, превратился в обрюзгшего, лысеющего старика в тесном, потрепанном костюме?
— Ты изменился, — смущенно промямлил он, поймав озадаченный взгляд сына.
Волна смеха эхом пронеслась по дому.
— Еще бы! Запись на полгода вперед, папа! Сумасшествие! Тут не состаришься, сдохнешь, пока дождешься своей очереди. Если бы Элли все не устроила, боюсь, нас бы здесь не было.
Майкл наклонился и чмокнул в щеку стройную блондинку справа. Ее бледное лицо оставалось совершенно неподвижным, а в глазах читалась та надменная холодность, что часто присуща тем, кто точно знает цену своей красоте.
— Это Элли, Элеонор. Моя жена, — добавил он, позволив ей мастерски блеснуть кольцом с ослепительно большим бриллиантом.
Вера хлопнула в ладоши, крайне правдоподобно изобразив изумление. Герман заставил себя прикусить язык. Если ему не изменяла память, то это был уже третий брак сына. И, похоже, именно его новой жене было суждено высосать из него все, что осталось от двух предыдущих.
— Какое счастье, — пропела Вера.
Увидев протянутую руку Элеонор, она с энтузиазмом поддалась навстречу для рукопожатия. Как вдруг – ее сердце упало. В ладони женщины мелькнул знакомый, но такой ненавистный предмет –крохотные песочные часы.
— Небольшая формальность. Не обращайте внимания, — звонко усмехнулась Элеонор, с глухим стуком установив часы в центре стола. Струйка песка начала стремительно падать вниз. — Напоминаю, у нас двадцать минут, Дорогой.
В гостиной повисла напряженная тишина, и как минимум первая минута прошла впустую. Не придумав ничего лучше, Вера принялась разливать чай по чашкам, но руки так дрожали, что большая часть расплескалась по столу.
— Не густо, — едко подметил Герман, надувая щеки.
— Время – деньги, папа, — сказал Майкл, покрываясь красными пятнами. — Каждая минута стоит целое состояние. Сожалею, но придется довольствоваться малым.
Нахмурив брови, Герман лишь возмущенно зафыркал, так и найдя приличных слов.
— Только и могут наживаться на чужом горе! — раздался еще один женский голос. — Будь моя воля, я бы ни копейки не дала этой зажравшейся корпорации!
До этой фразы Герман был совершенно уверен, что в дальнем конце стола сидела его дочь. Теперь же, приглядевшись, он замечал все больше и больше отличий, начиная от выдающейся груди и россыпи веснушек на загорелой коже, а заканчивая манерой так сильно поджимать и без того узкие губы, что ее кислое лицо становилось особенно неприятным.
— Анна, до чего же ты стала похожа на Сару! — подметила Вера дрожащим голосом, затем закрыла лицо руками и разрыдалась.
Слезы жены вновь пробудили в Германе чувство обиды. Как смеют они так безжалостно играть на их чувствах? Они ждали их год за годом, каждый божий день. И вот, когда этот день настал, за глубоким налетом времени уже было не разглядеть знакомых лиц. Перед ними сидело трое совсем незнакомых людей.
— Что у Сары нашлись дела поважнее, чем навестить своих родителей? — отбросив вежливость, спросил Герман, с вызовом глядя на внучку. Однако что-то пренебрежительное в ее мрачном взгляде заставило его насторожиться.
Майкл прекратил гладить Ному за ухом и прочистил горло.
— Сара умерла, пап, — сказал он.
Вера ахнула и схватилась за грудь. Герман оцепенел и моментально слился с букетом белоснежных лилий перед собой.
— Как умерла? — прохрипел он, чувствуя как кровь стучит по перепонкам.
На этот раз многозначительная тишина не нуждалась в подтверждении.
Герман посмотрел на Веру, Вера посмотрела на него. Осознание обрушилось на них с мощью бетонной стены. Оба беззвучно рыдали.
— Хоть одна хорошая новость! — брякнул Герман, прежде чем жена успела его остановить.
Лицо Элеонор впервые ожило и вновь застыло в карикатурном удивлении. Майкла поразил приступ нервного кашля, а губы Анны беззвучно вывели слово «Чудовища».
Вера смерила мужа укоризненным взглядом, а затем, со всей, свойственной ей чуткостью, обратилась к внучке:
— Нам очень жаль. Когда это произошло, милая?
Сложив руки на груди, Анна демонстративно развернулась к окну.
— Почти два года назад. Сара тяжело болела, — поспешил на помощь Майкл, с опаской глядя на свою племянницу.
— Два года?! — взревел Герман, его голос предательски дрогнул, опасаясь самого страшного. — Но…но тогда почему она еще не здесь?!
— Ее здесь не будет, — выпалила Анна, подчеркивая каждое слово. — Никогда!
— Я не понимаю. Не понимаю, — повторяла Вера снова и снова, ошарашенно глядя мужу в глаза. Счастье, еще мгновение назад бегущее по венам Германа живительным эликсиром, обратилось в яд. Отравленные им внутренности стянуло в тугой пульсирующий узел.
— К сожалению, Сара передумала оцифровывать свое сознание перед самой смертью, — невнятно промямлил Майкл.
— Что значит передумала?! — спросил Герман, но Вера уже набросилась на Анну в истерическом припадке:
— Как ты это допустила? Ты ее дочь!
— Это была ее воля, — отрезала Анна.
— Ложь! — взбеленилась Вера, поднимаясь на трясущиеся ноги. — Никогда не забуду глаза дочери в ее первый визит. Как она рыдала увидев нас. Словно смерть и не разлучала нас вовсе. Клянусь, это было настоящее чудо! Она мечтала оказаться здесь когда придет ее час, — Вера прервалась, чтобы отдышаться, а затем продолжила, — Нет, моя девочка бы так не поступила. Она знала как мы ее ждем.
Анна резко отодвинула от себя все еще до краев полную чашку, та опрокинулась, и чай растекся по столешнице бесформенной коричневой жижей.
— Она предпочла умереть достойно! — завопила она, тоже оказавшись на ногах. — Довериться Богу, а не какой-то «сатанинской компании». Пусть мир и сошел с ума, но еще остались те, кто не готов добровольно променять рай небесный на этот жалкий симулятор жизни.
— Закрой рот, Анна!
— Открой глаза, Майкл! Не надоело еще играть в притворное чаепитие? Изображать, что пирог на наших тарелках хоть сколько-нибудь съедобнее детской стряпни в песочнице? Нонсенс! Сами живут в фальшивом мире и еще смеют упрекать меня во лжи.
Герман бахнул кулаком по столу. Собака вскочила, разразившись истошным воем. Элеонор громко икнула от неожиданности.
— Этот мир – будущее! Будущее всей нашей семьи! Всего человечества.
Анна лукаво усмехнулась.
— Мечтаете, как бы запихнуть нас в эту клетку, да, Герман? Я сразу вас раскусила!
— Довольно! Ты не знаешь, о чем говоришь, глупая, — вступилась Вера.
— Я знаю, что мои бабушка с дедушкой мертвы вот уже пятнадцать лет. А вы не более, чем рупор пропаганды этой ничтожной компании.
Раздался шлепок. Быстрее, чем кто-либо успел среагировать, Герман подскочил к Анне и отвесил той смачную пощечину.
— Какой же дрянью ты стала! — процедил он сквозь зубы. — Убирайся из нашего дома!
Гостиная вибрировала от повисшего в воздухе напряжения, предвосхищая разрушительную бурю.
— Вы же еще не знаете. Боюсь, это уже не ваш дом, дедушка, — сделав упор на последнем слове, Анна разразилась пугающим хохотом.
— О чем она говорит, Герман? — спросила Вера, давясь слезами.
— Скажи им, дядя. Наберись храбрости и скажи им, наконец, — подначивала Анна.
Но Майкл, похоже, был застигнут врасплох. Он втянул голову в плечи и, как будто бы даже, уменьшился в размере. Все кто был в комнате не сводили с него пристального взгляда.
— Это было трудное решение, — начал он тонким голосом, видимо, смирившись с безвыходным положением. — Думаю, это наш последний визит. Мы пришли попрощаться.
— Кто бы сомневался. Скатертью дорога! — рявкнул Герман.
— Это не все, — Майкл весь дрожал с ног до головы, когда посмотрел отцу прямо в глаза. — Мы продаем дом.
Последовала напряженная пауза, а затем настал черед Германа разразится притворным смехом.
— Шутник из тебя всегда был паршивый, сынок.
— Может, поэтому я и не склонен шутить, отец.
Герман буравил взглядом Майкла, испытывая того на прочность.
— Ты у нас в гостях, не забывай об этом. Это наш дом! — угрозой было пропитано каждое слово. — Я вложился в этот проект, когда ты Майки еще ссался в штаны. У тебя нет прав ни на что, кроме собственного дерьма, которого, как видно, у тебя в избытке.
Майкл стал заикаться, так и не сумев вымолвить ни слова.
— Простите, тут я позволю себе вмешаться, — неожиданно для всех раздался глубокий, размеренный голос Элеонор. Она грациозно встала из-за стола, положив руку мужу на плечо. — Хочу напомнить, что, с правовой точки зрения, вы, Вера и вы, Герман недееспособны ввиду того, что представляете из себя лишь слепок сознания некогда реально живущих людей. Согласно договору, вашим исключительным правообладателем выступает компания «Этертис». Тем не менее право распоряжаться домом, а правильнее сказать, цифровым участком, принадлежит прямым потомкам усопших. В данном случае, в связи со смертью Сары, Майкл – единственный законный наследник.
Закончив, Элеонор вновь опустилась на стул, сложив ладони в изящном треугольнике перед собой.
— Кто ты такая, черт возьми?! — спросил Герман, едва вновь обретя дар речи.
Вместо ответа Элеонор надменно моргнула ресницами.
Минуту или две, Герман вышагивал из стороны в сторону, обхватив голову руками, затем резко остановился и сказал:
— Я понял, что тут происходит. Какой же ты слабовольный идиот, Майкл! Ты всегда был говнюком, но угрожать мне и маме продажей дома… Нет, ты бы не пошел на это в одиночку.
Герман сделал глубокий вздох, чтобы успокоиться:
— Открой глаза! Эта сука, — он указал дрожащим пальцем на Элеонор, — использует тебя.
В этот момент Майкл открыл было рот, но Элеонор его опередила:
— Будет разумнее более не вступать с ними в диалог, дорогой.
— Ну конечно! — брызгал слюной Герман, — Как же ты не видишь?! Ей нужен не ты, а сделка. «Этертис» уже давно самая влиятельная компания в мире, а этот мир, этот дом… — Герман показательно обвел вокруг себя руками. — Ценнейший актив. Тебе нужны деньги? Пользуйся моими фондами, всем, чем хочешь, но не смей трогать дом, рушить нашу жизнь!
— Он делает это не из-за денег, а потому что так правильно, верно дядя? — вмешалась Анна, безумно выпучив глаза. — Никто не в праве идти против замысла Божьего.
— А сколько ты сама рассчитываешь урвать за свои религиозные бредни, а? — поинтересовался Герман с презрительной усмешкой. — Могу поспорить, ты давно все спланировала. Это ведь ты заморочила голову нашей дочери перед смертью?
Тяжело дыша, Анна плотно сжала рот. Казалось, за этим последует яростный плевок, но вместо этого, та вдруг обратилась к дяде:
— Не слушай этих демонов! В послании Иакова ясно сказано: «Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его». Твои родители захотели жить вечно. Они предали Бога, и за это их душам суждено вечно страдать на небесах, если только ты не исправишь их страшный грех.
Майкл, казалось, не слушал никого вокруг. Только когда все голоса разом замолкли, он вдруг вздрогнул, будто выйдя из глубокого транса, и медленно встал.
— Время на исходе. Думаю, нам пора, — сухо отчеканил он.
Бледный, будто приведение, он еще какое-то время раскачивался на месте в нерешительности. Он представлял все иначе: как поцелует и обнимет мать на прощание, как пожмет руку отцу. Но реальность, похоже, не оставила ему другого выхода, кроме как развернуться и направиться к выходу. Его жена и племянница пустились следом.
— Я вас никуда не пущу! — бушевал Герман, обгоняя процессию и блокируя путь своим широким пузом. — Жалкие трусы! Не смейте вот так сбегать от нас!
Раскрасневшееся лицо Германа замерло в каких-то сантиметрах от лица сына. Как же он его ненавидел! Он занес кулак, мечтая стереть с физиономии эту самонадеянную ухмылку. Но чем дольше мешкал, тем острее ощущал свою ничтожность. У него не осталось сил на борьбу. Его рука безвольно повисла, и он лишь глухо спросил:
— Сколько времени у нас осталось?
Майкл впервые выдержал мучительный взгляд отца и медленно покачал головой. Герман все понял. Он сжал зубы и затрясся, не то от злости, не то от страха, а затем плюнул сыну в лицо.
— Я хочу провести оставшееся время с женой. Проваливайте ко всем чертям, продажные шкуры! — приказал он, демонстративно распахивая входную дверь. — Вы обе хорошо постарались, промывая мозги нашему сыночку – дегенерату. — язвительно бросил он вслед Анне и Элеонор, едва те скрылись в промозглой мгле.
— Прошу, сынок! Одумайся! — взмолилась Вера, рухнув перед Майклом на колени. — Ты знаешь что будет с нами? Ты не просто лишаешь нас дома, ты нас убиваешь! Я не верю, что мой сын убийца. Ты всегда был таким чутким, добрым ребенком. — Вера всхлипнула, содрогнувшись всем телом. — Неужели деньги для тебя важнее жизни родной матери?
Она отчаянно всматривалась в глаза сына, надеясь увидеть в них хоть тень раскаяния, любви. Но видела только беспощадную жалость.
— Моей матери здесь нет, — заявил Майкл, уронив одну единственную, предательскую слезу. — Ты – ее тень, разум, но не душа.
В тот же миг сердце Веры разбилось, в ней будто бы потухла сама жизнь. Уже не в силах подняться, она осталась на полу, завывая от горя подобно раненному зверю.
Майкл выбежал наружу. Он знал: задержись он в доме еще хоть на секунду, и от его напускной решимости не останется и следа. И тогда все будет зря.
— Разум и есть душа, Майки, — услышала он позади себя голос отца. — Когда-нибудь ты это поймешь, но будет уже слишком поздно.
Быстрее чем Майкл успел обернуться, дверь захлопнулась и только промозглый осенний ветер услышал его тихое «Прости».
***
Спустившись с крыльца, Майкл остановился в луже яркого оранжевого света льющегося из окна эркера в гостиной. Он вновь оглянулся, поддавшись слабой надежде увидеть в окне силуэты своих родителей, навсегда запечатлеть в памяти их безмолвные образы, но его ждало очередное разочарование.
— Я предупреждала, что приходить сюда напрасная трата времени и денег, — мягко сказала Элеонор, когда все трое засеменили вдоль по сырой от моросящего дождя улице.
— Я хотел попрощаться, — ответил Майкл. Вместе с осенним ветром до него донесся приглушенный, скорбный вой Номы. Его сердце болезненно сжалось. — Так было нужно, — добавил он, скорее, самому себе.
Идентичные друг другу фасады домов тянулись справа и слева плотной застройкой, угрожающе нависая над единственной узкой улицей. Во всех до единого окнах горел свет, от чего Майкл представлял, будто идет под прицелом сотен софитов.
— Не понимаю, как они могут жить здесь? Неужели они не способны отличить реальный мир от декорации? — спросила Анна, глядя по сторонам. Тогда Майкл впервые заметил зрителей. Будь то на крыльце, в дверях или окнах своих домов – десятки любопытных лиц провожали их пристальными взглядами.
— Их приучили к этому, — тихо ответила Элеонор. — Сознание аватаров активируется постепенно, давая привыкнуть к новой реальности и ее законам. Нам, гостям, конечно же, этого не понять.
— То есть им навязали эту реальность?
Элеонор снисходительно улыбнулась.
— Так же, как нам навязали нашу, верно?
— Наш мир создан руками Творца! А это очередная попытка самонадеянных людей примерить на себя его роль, — сказала Анна, когда они дошли до конца улицы. Здесь дома справа и слева резко обрывались, упираясь в непроглядную тьму. — Все мы знаем к чему это приводит, — добавила она и, сделав еще несколько шагов, исчезла за черным занавесом.
Вместо того чтобы последовать за племянницей, Майкл, напротив, остановился и виновато посмотрел на жену.
— Прости. Не стоило брать ее с собой. Она буквально возненавидела это место с тех пор, как Сара отреклась от него перед смертью.
Элеонор безразлично отмахнулась, а затем прямо спросила:
— Ты ведь знаешь, что поступаешь правильно? — не дожидаясь ответа, она продолжила. — Послушай меня. Еще пара подписей, когда вернемся в офис, – и мы станем чертовски богаты. Никаких больше долгов и паршивой работы. Мы станем свободны, Майкл. Разве не об этом ты так мечтал?
— Да, но какой ценой? Моя мать права, считая меня убийцей, — признался Майкл, заключив жену в теплые объятия.
— Ты никогда меня не слушаешь, — вздохнула Элеонор, нежно смахивая капли дождя с жидких волос супруга. — Ты не можешь убить то, что тебе не принадлежит.
— И все же, если я продам дом…
— Сознание твоих родителей попадет в хранилище, к миллионам таких же бездомных ожидающих своей очереди на расселение.
— Принимаешь меня за идиота? — буркнул Майкл. — Продав дом сейчас, я уже никогда не смогу позволить себе другой.
— И не надо.
Майкл резко отстранился, озадаченно вздернув брови.
— Я тебя не понимаю, — сказал он.
— Ох, Майкл-Майкл. Ты ведь знаешь, этот проект изначально задумывался как эксперимент, — сказала Элеонор. –– Что ж, как видишь, идея цифрового кладбища оказалась довольно успешной. «Этертис» неустанно расширяла этот мир все последние годы, пытаясь угнаться за спросом. Но тщетно, — Элеонор придвинулась ближе и шепнула Майклу прямо в ухо. — Серверы компании трещат по швам. Сделка с домом нужна нам сейчас или никогда. Это мыльный пузырь, Майкл. И, он вот-вот лопнет.
Майкл с ног до головы покрылся мурашками.
— Значит, всему конец?
Майкл чувствовал прерывистое дыхание жены в свое ухо, да холодные капли дождя на коже.
— Когда закрывается одна дверь, открывается другая, — шепнула Элеонор, — так было всегда. И, если слухи верны, то мы стоим на пороге чего-то совершенного нового. Вот увидишь, еще немного и граница между жизнью и смертью исчезнет навсегда.
Потянув мужа за собой, Элеонор шагнула в темноту и уже через мгновение улица опустела. Никто из них уже не увидел как, спустя несколько минут, дождь превратился в ливень, как соседи разошлись по домам и задернули шторы и как в доме Веры и Германа Фридмана погас свет.
