Дом с лиходеями
Многоэтажный жилой комплекс возвышалась среди себе подобных, словно гора из стекла и металла.
На противоположной стороне улицы, замерла странная четвёрка. Случайный взгляд мог бы принять их за детей, такими маленькими они казались. Одежда была похожа на листья после долгой осени: посечённая непогодой, исхоженная заплатками, с бахромой вместо кромки.
— Какой же сочный… — тихо произнесла Сырная Песня, не отрывая взгляда от здания. Её глаза, похожие на тёмные оливки, блестели от предвкушения.
— Ему и года нет, — с гордостью сообщил Имбирный Гриб, выступая вперёд. Он стоял сжимая в руках потрёпанный блокнот. — Я две недели сюда ходил. Каждый день. Никакой защиты, ни единой чужой метки.
Боевой Сорняк и Небесная Щука держались поодаль, их лица омрачало сомнение.
— И здесь нет никого из наших? — недоверчиво спросила Небесная Щука.
— Вообще никого! — горячо заверил Имбирный гриб. — Я проверял. Ни следа.
— Или следы хорошо спрятаны, — тихо, будто сам себе, заметил Боевой Сорняк.
— А вы что предлагаете? — Сырная Песня резко обернулась. — Ваш дом на бульваре? Мы даже угнездится не успеем, как он сгниёт. А этот красавец… — она снова посмотрела на здание. — Успеем и отдохнуть, и следующий приглядеть.
Имбирный Гриб бросил на неё благодарный взгляд и прошептал так, что бы слышала только она:
— Спасибо, Сырок.
Небесная Щука и Боевой Сорняк переглянулись. В их взглядах не было той уверенности, что горела в глазах товарищей. Но усталость брала своё. Они вымотались в долгих скитаниях, в ночных бдениях под мостами, в безнадёжных поисках пристанища. Этот вариант был последним. И, по правде говоря, самым многообещающим.
— Ладно, — наконец произнёс Боевой Сорняк. — Пойдём. Но прежде чем вить гнездо, разведаем каждый угол.
Сырная Песня радостно вскрикнула. Значит, они первыми выберут себе место. И наконец-то смогут нормально поесть.
Не сговариваясь, все четверо двинулись к дому, оставляя за собой дорожку примятой травы.
Подойдя к стене, Сорняк засунул руку в карман поношенных штанов. Через мгновение он вынул маленький складной нож. Несколько раз старательно провёл ножом по кирпичной кладке: четыре параллельные линии, перечёркнутые крестом. Лиходейская метка.
Когда Сорняк закончил, невидимая волна пробежала по стене, стеклянный фасад чуть дрогнул, а в глубине вентиляционных решёток зародился тихий, почти музыкальный гул.
Всё разом они втянули воздух, впервые пробуя дом на вкус. Сырная Песня прикрыла глаза и облизнулась. Имбирный Гриб глубоко вздохнул, и на его ладони расцвел крошечный бархатистый грибок — невольный ответ на изобилие.
Этим утром дом номер пятьдесят по Тенистой улице впервые столкнулся с лиходеями.
***
Все началось с мелких электроприборов. Тостеры, чайники и микроволновки переставали включатся по желанию своих хозяев.
Затем бунт перекинулся на крупную технику: холодильники то вымораживали всё до тёмной слизи, то еле холодили; духовки шипели слабым жаром, оставляя блюда сырыми внутри. Стиральные машины зависали на полоскании и гудели часами, пока их не выдёргивали из розетки.
Дверцы шкафов отваливались без причины, будто невидимые пальцы выкручивали шурупы из петель. Матрасы выплёвывали пружины, стулья расшатывались под сидящими. Межкомнатные двери разбухали, будто от сырости, хотя в квартирах было сухо.
Но были явления, которые не объяснялись ни скачками напряжения, ни усадкой новостройки.
Тяжёлый, сладковато-гнилостный запах, как смесь тухлятины и старой канализации. Он возникал ниоткуда — в подъезде, в лифте, под дверью квартиры.
Жильцы обыскивали подвалы, чердаки, вентиляцию. Вызывали сантехников, дезинфекторов, даже экологов. Бесполезно. Источник найти не удавалось. Запах исчезал так же внезапно, как появлялся.
А ещё звуки. Это были не голоса, не музыка, не привычный шум коммуникаций. Тихое шуршание. Перестукивание. Царапанье, похожее на шаги в замкнутом пространстве. Иногда замирающее, как если бы кто-то прислушивался.
Им предшествовала странная рябь на стенах. Мелкая дрожь, словно мурашки пробежали по штукатурке. Многие жильцы дома видели это: в полумраке коридора, краем глаза, когда выходили ночью на кухню или в туалет. Но отворачивались, списывая на усталость или игру света.
Признаться себе было страшнее, чем молчать.
Но все свидетели отгоняли общую догадку.
Кто-то ходит в стенах.
***
Сырная Песня возвращалась в гнездо на чердаке. На бедре, привязанная завязкой от старого халата, болталась помятая алюминиевая фляга. Трофей, найденный в прошлом убежище, казался ей верхом изящества.
Добравшись до чердака, она без труда просочилась в запертое помещение. Щели под дверью обычно хватало любому лиходею.
На груде спасённых от мусорных баков одеял и подушек сидел Имбирный Гриб, увлечённо царапая карандашом по страницам блокнота. Песня окликнула его, отцепила флягу и швырнула в груду тряпья.
— Это что? — Гриб рассеянно уставился на флягу, приземлившуюся совсем рядом с ним.
— Еда, — коротко бросила Песня, повалившись на подушки. — Ты же опять не выходил.
— Я сторожу гнездо. Сорняк велел, — обиженно протянул он.
— Велел‑шмелел, — передразнила Песня. — Только ты его и слушаешь.
Гриб насупился, захлопнул блокнот и, желая сменить тему, протянул подруге:
— Смотри. Не зря сидел, выходит.
Песня лениво перевернулась набок и взяла блокнот. С измятой страницы на неё смотрел трогательный карандашный набросок мышонка.
— Ой, да он же прелесть! — Она прижала блокнот к груди, и её лицо озарила улыбка.
Гриб расцветал от похвалы и наконец взял флягу. Открутив крышку, он скептически понюхал содержимое и скривился.
— Та девица с пятого этажа, — пояснила Сырная Песня. — Забирала последнее. Мы её доели.
— А была такой славной, напитанной! — с искренним огорчением вздохнул Гриб.
Он сделал несколько жадных глотков и отставил флягу в сторону.
— Вечером остальное допьём, — ответил он на немой вопрос Песни.
— Я тут одну дамочку присмотрела, — оживилась она, прикрыв глаза. — Но оказалось, её уже подъедают дети и муж. Зато муж… Сочный. И любит он одну штуку… — Она зажмурилась, пытаясь выудить слово из памяти. — Вроде телевизора, но не он.
— Компьютер? — предположил Гриб.
— Точно! Вот он любит компьютер, даже больше детей. Сидит за ним всё время. Думаю, сломать. И тогда наедимся досыта.
Имбирный Гриб одобрительно кивнул. Сырная Песня, закрыв глаза, начала насвистывать странную, тягучую мелодию. И скоро к ней присоединился сам дом: загудели в такт трубы, скрип половиц и шорохи выстроились в зловещий ритм. На стене, будто живая, треснула штукатурка. Трещина росла, углублялась, и воздух в комнате, завихрившись, с лёгким присвистом устремился в тёмную щель. По стене побежала дрожь, словно мурашки по коже, и, пометавшись, поползла к нижним этажам.
— Вот, — с удовлетворением прошептала Песня, и мелодия оборвалась. — Думаю, через пару дней начнёт действовать. Надо будет только жиловицу за стеной установить. А теперь я спать.
Она сладко потянулась, зевнула и зарылась поглубже в свои подушки.
Гриб залюбовался трещиной — живой, пульсирующей, как только что нанесённая рана. В Сырной Песне ему нравилось всё: и то, как она хмурила брови, когда злилась, как смеялась, запрокинув голову. Но её дар… Он завораживал каждый раз по‑новому.
Говорили, первый её крик в младенчестве разнёс кровлю родительского гнезда. Семья выбиралась из‑под обломков несколько дней. Даже сейчас, увлёкшись, она могла нечаянно обрушить перекрытие или расколоть стену вдоль. Грибу иногда приходилось осторожно касаться её плеча: «Довольно, Сырок. Дыши». И она останавливалась, смущённо улыбаясь. Контроль давался с трудом, но прогресс был — редкий и ценный дар среди их братии.
Именно дар подарил ей имя. Лиходеи при рождении получали лишь клички. Настоящие имена добывались в первой серьёзной охоте. Несколько лет назад, начав самостоятельную жизнь, Песня нашла в стенах старого театра акустическую систему — сложную, напитанную годами музыки и аплодисментов. Её мелодия заставила колонки взорваться волной искажённого звука, а живицы хватило на многие недели. Сырная Песня — как нечто редкое, дорогое, изысканное.
А Имбирный Гриб…
Он украдкой отвёл взгляд от спящей подруги в тёмный угол. Там, в сыром мраке, кирпичная кладка медленно покрывалась бархатистой, желтоватой плесенью. Его «дар». Тихий, медленный, почти стыдный. Он вдохнул — и плесень чуть расползлась вширь. Выдохнул — замерла.
Это было всё, на что он был способен. Тихое гниение в углу, пока она творила бури.
***
Для лиходея стены — не преграды, а реки и дороги. Пространство внутри них, Межстенье, было охотничьими угодьями, а умение проникать туда — таким же естественным, как дыхание. Найти подходящую щель, втянуться, почувствовав лёгкое сопротивление материала, — и вот ты уже внутри. Стена на мгновение цеплялась, нехотя сжималась, но всегда пропускала. Оставалось лишь привыкнуть к давящей тесноте.
Межстенье искажало мир людей до неузнаваемости. Очертания комнат и мебели виделись сквозь плотную муть, будто сквозь лёд. Люди плыли за пеленой тенями, голоса доносились приглушённо, словно из-под одеяла. Здесь царили свои звуки: гулкое эхо в трубах, скрип уставших балок, навязчивый шёпот проводов и мерный пульс невидимых часов.
Боевой Сорняк чувствовал себя в Межстенье как рыба в воде. Сегодня он совершал обход, проверяя «посевы». В нескольких квартирах он недавно установил жиловицы — простые трубки, выструганные из подручных материалов, зазубренные с одного конца.
Жиловицы собирали живицу — сок человеческих несчастий. Она зарождалась из незримых уз между жилищем и обитателями. Начинала сочиться, стоило человеку протереть подоконник, вбить гвоздь для полки или просто заварить чай, глядя в окно. Каждое проявление заботы, создания уюта укрепляло связь хозяина и жилища. И накрывало аппетитный стол для лиходеев.
Работа была привычной: найти в теле стены пульсирующую нутрянку — место, где сходились энергетические потоки дома, — надрезать её и ввести жиловицу острым концом. Капельница готова. Оставалось лишь подставить канистру — Сорняк предпочитал пластик, удобный и лёгкий.
Но сбор живицы был делом медленным. Каждая эмоция имела свой вкус и плотность. Разбитая чашка давала лишь каплю лёгкого раздражения, терпкого, как неспелая ягода. Ссора из-за опоздания — струйку горьковатого, едкого гнева. Сломанный компьютер с несохранённым отчётом был настоящим пиром, густым и сладким отчаянием. А затяжная болезнь — медленным, тягучим потоком, которым можно было питаться неделями, словно сытным бульоном.
Здесь требовались терпение и знание дела. У Боевого Сорняка водилось и то, и другое. Пока не дошло до четвёртого этажа.
Там его ждал сюрприз.
Из знакомой мерцающей нутрянки торчала чужая жиловица. Сорняк нахмурился — он точно не ставил её здесь. Он вытащил трубку, повертел в пальцах. Метка: грубый треугольник, внутри — неровный кружок и пара стёртых символов. Значит, в доме уже побывали свои. Но куда же они делись? Дом был слишком лакомым куском, чтобы бросить его просто так.
Сорняк насторожился. Он двинулся дальше, вглубь Межстенья, и вскоре наткнулся на странные образования — застывшие сгустки липкой, полупрозрачной смолы, вытянутые в тонкие, неровные нити. Они поблёскивали тускло, словно высохший клей, и от них тянуло холодом.
А дальше пройти не удалось.
Сначала он не поверил. Попробовал влиться в шероховатую поверхность, привычно преодолевая сопротивление. Но стена не пустила. Она стала плотной, упругой, как натянутая кожа, и вытолкнула его обратно.
Сорняк отступил, и из его груди вырвался низкий, яростный рык. Он пнул стену, затем плюнул. Капли слюны впились в поверхность, и на том месте тут же расползлось пятно чёрного, грибка — его ответ на любую преграду.
Едва проступив, пятно побледнело и рассыпалось в пыль, оставив после себя лишь лёгкую матовость, будто след от прижатой сигареты.
— Вот же пакость… — прошипел он, и в голосе впервые прозвучала тревога.
Он обошёл весь этаж. Все стены были заперты. Непроницаемы. Будто кто-то заранее, отрезал целый этаж от кормушки.
«Ни следа. Ни намёка. Бестолочь!» — ярость закипала с новой силой. Они попали в ловушку. Как и те лиходеи, оставившие жиловицу. Попались на приманку изощренного хищника.
Боевой Сорняк развернулся и рванул прочь, наверх, на чердак. За его спиной, в темноте Межстенья, несколько пар мутно-жёлтых глаз медленно сомкнулись, моргнув вразнобой. Теперь можно было вернуться к делам.
***
В сердцевине своего логова, Домовая Пряха доплетала последний стежок. Очередная заплатка была почти готова. Из приоткрытого рта — щели в хитиновой маске — стекала густая блестящая слюна. Вторая пара конечностей, изящных, с острыми, как веретёна, кончиками, проворно подхватывала капли, вытягивая их в тонкие невероятно прочные нити. Квадрат за квадратом. Стопка готовых заплаток росла рядом.
Запереть стену в мире людей — труд титанический и неблагодарный. Сами они об этой возможности не догадываются, оставаясь лёгкой добычей для всякой шелупони, кишащей в Межстенье. Приходится брать безопасность в свои руки.
Благо, рук у неё достаточно.
Да и связь с домом была губока настолько, что человеческое восприятие… подстраивалось. Сглаживало углы. Для людей она была не Пряхой, а соседкой — странноватой тихой женщиной с четвёртого этажа, которая жаловалась на сквозняки и потёки. Идеальная мимикрия. Домовой паук, что ловит мух, пока хозяева спят.
Самый сложный этап остался позади: первичное плетение паутины по всему периметру владений. Месяцы кропотливого труда. Она начала сразу, как перебралась из старой пятиэтажки, предварительно зачистив все следы пребывания. Заодно — и паразитов, что развелись там в немыслимом количестве.
Раньше Пряха отлавливала по паре-тройке в месяц, не привлекая внимания. Но потом крысята поумнели. Стали строить примитивные ловушки. Научились выкусывать её нити из стен. Даже попытались напасть на неё в собственном логове.
Одну лапку она потеряла тогда — на этом месте до сих пор зиял бледный рубец. А сколько живицы они высосали за это время! Обглодали дом до фундамента, людей превратили в пустые безжизненные оболочки.
Какими бы трусливыми ни были паразиты, из насиженного гнезда уходят с отчаянным нежеланием. Особенно если есть чем поживиться. Жадные, хитрые твари. Зато сытные. И в большинстве своём глупые — в отличие от других вредителей, тех, что жаждут не энергии, а человеческой плоти. Вот они по-настоящему опасны.
Новое жильё казалось идеальным решением. Теперь можно не спеша превратить квартиру в неприступную крепость, где никто не застигнет врасплох. Больше никаких неожиданностей. Память о боли в культе ещё свежа, а цена самонадеянности - высока.
Отныне тактика будет иной.
Терпение. Сначала — наблюдение. Потом — медленное методичное давление: перекрыть пути к живице, удушить голодом, посеять панику и раздор. И лишь когда добыча ослабнет, лишится сил и бдительности — нанести точный удар.
Огорчало лишь одно: запасы таяли. Умело законсервированные в паутине тушки из прежнего логова подходили к концу, как и пара торопливых нахлебников, пойманных здесь при въезде. Предстояло снова выходить на промысел.
И как же кстати, что в доме объявилось сразу четыре деликатеса.
***
Имбирный Гриб лежал ничком на досчатом полу чердака. Подняться он не пытался. Правая скула пылала огнём, и с каждым ударом пульса отдавалась глухой болью в голове. По губе, распухшей и разбитой, струилась тёплая, солоноватая кровь.
Над ним, перекрывая скудный свет, нависал Боевой Сорняк. Короткая схватка не отняла у него ни капли сил. В позе, в сжатых кулаках читалось напряжённое ожидание. Имбирный гриб гадал жаждал ли Сорняк оправданий, сопротивления или повода для нового удара.
В метре от них, прислонившись к балке, стояла Небесная Щука. Лицо не выражало ничего кроме отрешённости. Руки скрещены на груди: разбирайтесь сами, не дети.
Сырной Песни, единственной, кто могла бы вклиниться между ними не было. Она не вернулась с охоты.
— Всего один этаж заперт! — сипел Гриб, не поднимая головы, и его голос звучал жалко и плаксиво. — А в доме их двадцать! Больше двадцати!
— Бесполезная плесень! — рыкнул Сорняк, и его тень на стене дёрнулась в замахе. Но кулак не обрушился на Гриба снова. Вместо этого Сорняк, с силой швырнул ему в спину драный блокнот. - Не просто так гаденышь здесь отсиживался, верно?
Шлёпнувшись на доски, рядом с головой Гриба, блокнот раскрылся на странице с карандашным наброском их дома. Один из этажей был старательно обведён, а рядом стояла жирная цифра «4» и вопросительный знак.
— Тот, кто запер стены, может проделать это со всем домом! — Сорняк метался по чердаку, его тень прыгала по стропилам. — Нужно убираться. Соберём запасы и уходим.
— Куда? — тихо спросила Небесная Щука. — Новое место даже не присмотрели. Опять в мёртвые дома, голодать?
«Мёртвыми» лиходеи называли места, где не было ключевого ингредиента их бытия - живицы.
Сорняк резко остановился и уставился на неё тяжёлым взглядом.
— И ты туда же? — прошипел он. — Может и в мёртвые. С запасами переждём. Вы что, не понимаете? Запереть стену — это не шутка. С чего бы это делать, если не ждёшь гостей? Тут живёт тварь пострашнее нас! — Он медленно повернулся к Грибу в его голове возникла догадка. — И такая тварь не могла не оставить меток. Не могла.
Имбирный Гриб сжался в комок, его плечи затряслись мелкой, предательской дрожью. До последнего мгновения он надеялся, что Сорняк не станет копать так глубоко. Что они просто уйдут, и этот позор останется в прошлом.
Небесная Щука пристально смотрела на Имбирного Гриба, и в её глазах медленно угасали последние проблески доверия.
—Думаешь стёр метки? — голос был холоден. — Ну, он же не настолько глуп.
— Думаю, что настолько, — прорычал Сорняк и сделал шаг в сторону Гриба.
***
Гнездо на чердаке опустело и затихло. Имбирный Гриб остался в одиночестве. Небесная Щука и Боевой Сорняк ушли в подвал, и их исчезновение было почти облегчением. Но тишина, сменившая звонкий голос Сырной Песни приводила в отчаяние.
Сначала, найдя его изувеченным, она металась между жалостью и ужасом. Носила скудные крохи еды, перевязывала раны. Гриб хрипел при каждом вздохе и едва мог волочить ногу. Но с каждым днём она становилась всё более отстранённой, пока и вовсе не переселилась в тесную кладовку.
Не раз и не два Имбирный Гриб пытался вернуть её в гнездо, но наталкивался на глухую стену отчуждения. Песня всячески отнекивалась. Когда же он проявил настойчивость, задала вопрос напрямую: зачем он стёр предупреждающие знаки и заманил их в логово к Пряхе, а сам отсиживался в гнезде, пока другие охотились.
Гриб путался в оправданиях, твердя о стёршихся от времени метках и о том, что один-единственный этаж — не повод для тревоги. Но за этим лепетом таилась простая правда: он трусливо надеялся, что пронесёт, и не мог в этом признаться даже себе.
Песня не кричала и не бросала упрёков. Она просто уходила, и с каждым её уходом чердак становился чуточку темнее и холоднее.
Гриб понимал: его бросят. Как только соберут припасы. Он пытался мастерить костыль из обломков трубы и обрывков тряпок, но руки дрожали от слабости и страха.
У других лиходеев дела обстояли не лучше. Охота не клеилась. Каждая попытка установить «жиловицу» заканчивалась провалом — невидимая сила вырывала их из стен, возвращая украденную энергию дому. Пряха не нападала открыто, но методично душила их голодом. Песня, в попытке защититься, раздобыла у людей складной нож и молоток. Гриб, униженный собственной немощью, попросил нож.
— И чем он тебе поможет?— бросила Песня, холодно окидывая взглядом переломанное тело. — Ты же с трудом на ногах держишься.
Его захлестнула бессильная ярость.
— Убирайся!— прохрипел он. — Убирайся и не возвращайся!
С тех пор Песня лишь оставляла бутылки у порога. Как он ни умолял потом — она не приходила.
А ведь всё это затевалось ради неё! Чтобы больше не видеть в глазах Песни волчий, измождённый голод! Гриб привёл их в этот дом, сочащийся энергией. Он стиснул зубы, пытаясь загнать обратно рыдания и ударил кулаком по балке.
— Денёк не задался, да?
Тихий, певучий голос прозвучал прямо над ним, с потолка. Гриб вздрогнул и вжался в пол, впиваясь взглядом, полным ужаса, в самый тёмный угол чердака.
Он знал. Начал догадываться когда стены перестали отзываться на его прикосновения.
Из тени, бесшумно и плавно, спустилась Пряха.
Нижняя половина тела - массивное, покрытое серым хитином брюшко и пять длинных, сочленённых лап, заканчивающихся острыми, как шилья, коготками. От шестой остался лишь уродливый, бледный пенёк.
Но там, где у истинного паука должна была начинаться головогрудь, из хитинового панциря выгибалась худая, женственная фигура, обтянутая той же серой, шершавой кожей. Длинная, туго заплетённая коса спадала с человекообразной головы, искажая и без того кошмарный облик. Пряха мерно раскачивалась в такт движению двух пар рук-вёртен, с тонкими длинными пальцами, судорожно перебиравшими воздух.
На месте рта зияла вертикальная щель, сочившаяся тягучей слюной. А выше, на висках и на лбу, громоздилась дюжина глаз разного размера. Мутно-жёлтые, с чёрными, вертикальными зрачками. И все они, не мигая смотрели на Гриба.
Едва придя в себя, он инстинктивно рванулся к стене, отчаянно пытаясь провалиться в спасительную твердь. Но страх сковывал сильнее любых пут.
— Не-не-не, не стоит, — пропела Пряха, и в её голосе звенела ложная укоризна. — Убежище-то заперто. Или ты думал, я свои сети для красоты плету? — Её тело покачивалось на лапах, компенсируя отсутствующую конечность. — Я ведь должна сказать тебе спасибо. За то, что привёл друзей... И за то, что остался. Я умею быть благодарной.
Эта насмешка и хищный оскал выдернули Гриба из ступора. С последним воплем отчаяния он швырнул себя к стене — и с глухим стуком рухнул на пол. В глазах потемнело от боли.
— А я не врала, — рассмеялась Пряха.
Она опустилась ниже, почти распласталась по полу и поползла к нему с пугающей скоростью. Гриб цеплялся пальцами за щели в досках, но острая, как шило, лапа пригвоздила его больную ногу к полу.
Пряха легко притянула его к себе. На мгновение Гриб завис в воздухе, невесомый и беззащитный. А когда его тело начало падать, одна из рук-вёртен метнулась вперёд.
Острые пальцы вошли в тощую грудь лиходея почти беззвучно, будто прокалывая гнилой плод. Закричать он уже не мог. Последнее, что увидел Гриб, прежде чем тьма поглотила его целиком, — это собственная рука, бессильно сползающая с холодной, непроницаемой стены.
***
Увидев нетронутую бутылку с живицей, Сырная Песня поняла всё ещё до того, как оказалась на чердаке.
Тела Имбирного Гриба, конечно, не было. Но его блокнот лежал в углу — раскрытый, будто брошенный в спешке. На первой странице, поверх карандашных набросков, расползались бурые пятна.
Значит, Пряха вышла на охоту. И начала с самого слабого.
Песня сглотнула комок в горле, судорожно сжала потрёпанную тетрадь и сунула за пазуху. Вытерев кулаком слёзы, она бросилась в подвал.
Боевой Сорняк сидел, сгорбившись, над грудой искорёженного металла. Все их жиловицы были сломаны, погнуты или перекусаны пополам. Он пытался что-то спаять, но пальцы дрожали от бессильной ярости.
— Явилась, — прошипел он, не глядя на неё. — Наконец-то. Садись. Помогай. Она ломает быстрее, чем мы успеваем чинить.
— Гриб исчез, — выдавила Песня; голос предательски дрогнул.
Она протянула блокнот. Сорняк бросил на него короткий взгляд и тут же отвернулся к своим трубкам.
— Сбежал, может. Пополз, куда глаза глядят.
— Как он мог сбежать?! — голос Песни сорвался на крик. — Ты же сам ему ногу…
— Значит, нашёл в себе силы! — рявкнул Сорняк, резко вскакивая. — Туда ему и дорога. Если тварь только что поужинала, у нас есть день. Может, два.
— Так это… это и был план? Чтобы она сначала его съела?
— План был жить! — Его тень, искажённая гневом, заколебалась на стене. — Жить в доме, полном живицы, без этой твари под боком! Теперь плана нет. Есть обстоятельства. Действуем по ним.
Он шагнул к ней. Песня отступила, упёршись спиной в холодную стену.
— Щука ищет новое место. Пока всё занято, а мы слишком слабы для драки. Но есть пара «мёртвых» домов — можно переждать. — Он кивнул на жалкую кучку канистр в углу. — Хватит на несколько дней. Надеюсь, ты тоже не сидела сложа руки.
— Есть… немного, — нехотя выдохнула она.
— Вот и хорошо. Тащи всё сюда. Собираем остатки и готовимся к отходу. Пока она переваривает Гриба.
***
Небесная Щука замерла на ржавом карнизе, пальцы ног с силой вцепились в металл. Внизу расстилалось море — серое, безвкусное, выпотрошенное. Третий или четвёртый дом за день. Все они сливались в один: холодные, пустые, без единой искры живицы. Здесь не звенели чашки, не пахло жареным луком, не скрипели половицы.
Первые дни она скользила по щелям, как тень. Нужно было быть призраком — не попасться людям, не наткнуться на чужие метки, не вызвать ярость лиходеев, охранявших свою территории. Пару раз её замечали. Тогда приходилось отбиваться — царапаться, кусаться, убегать в спешке.
Именно тогда она поняла Гриба. Его безумную надежду, толкнувшую стереть предупреждающие знаки и привести семью в дом, куда боялись соваться даже самые отчаянные. Голод и любовь ослепляют одинаково хорошо.
Дом на Тенистой потерян. Но Щука не знала слова «сдаться». Её сила была в цепкости — в пальцах, в воле, в том странном полуживотном даре, что подарил ей отец: ощущать опасность кожей, читать будущее в микроскопических трещинах.
Отец умел находить идеальные дома — места, где люди были счастливы, а энергия текла густым, сладким потоком. Он учил её видеть то, что скрывалось за стеклом и штукатуркой: паутинку трещин, говорящую о затаённой тревоге хозяйки; запах свежей краски, предвещающий ссору; глухой звук в стене, сулящий протечку. Пока он был с ними, они не знали голода.
Потом он исчез. И Щука встретила Боевого Сорняка.
Его нашли в умирающем доме — истекающего кровью и горечью поражения. Он проиграл схватку за лидерство и был изгнан. Во взгляде не было ни покорности, ни надежды. Только голая, звериная воля держаться.
В этом она узнала себя. Двое, способные доверить друг другу спину. Он стал её щитом — грубым, несгибаемым. Она — его компасом и спасением. Сорняк верил её предостережениям больше, чем собственным кулакам. И она никогда не подводила.
До сих пор.
Внутренний компас теперь кричал о тупике. Каждое новое здание излучало либо враждебность, либо мёртвую пустоту. Живица таяла, оставляя за собой мелкую дрожь в конечностях — первый признак голода.
Щука сглотнула комок в горле и вцепилась взглядом в тёмный силуэт высотки на горизонте.
«Ещё одно, — прошептала она. — Хотя бы одно».
***
Сырная Песня принесла в подвал всего две пятилитровые бутылки — бледную, мутноватую взвесь с пузырьками воздуха внутри. Боевой Сорняк надеялся на большее, но кивнул молча, поджав губы. Количество уже не имело значения. Задерживаться в этом доме он не собирался ни на день.
Щуки всё не было.
Именно это глодало изнутри, точило рёбра и заставляло сжимать кулаки до хруста костяшек. Она должна была вернуться к вечеру — как всегда, как десятки раз до этого.
Песня забилась в дальний угол, отгородившись диванной подушкой, пропахшей старым табаком, и листала блокнот Гриба.
Каждый карандашный штрих жёг пальцы. Вот набросок их первого убежища — старой водонапорной башни. На полях — его корявые пометки: «здесь дует», «сухо», «Песня спит слева».
Она ругала себя. За то, что бросила его на чердаке.
Теперь же, листая блокнот, страницы оживали в её руках. Она вспоминала, как он показывал ей свои «находки» — ржавую пуговицу, битое стеклышко, сухой лист, похожий на карту неизвестной страны. Как шептал в темноте: «Спи, Сырок. Я на стороже».
Её тихие всхлипывания разрывали тишину подвала. Каждый сдавленный звук действовал Сорняку на нервы, и без того обнажённые тревогой.
— Она должна была уже вернуться, — бормотал он, укладывая жиловицы резкими, неточными движениями. Руки дрожали, пот стекал по скулам.
Вещей набралось немного: жалкие запасы, несколько сумок, пара рюкзаков, принесённых Песней из кладовки. Один рюкзак — потрёпанный, с выцветшим драконом или птицей — принадлежал Грибу. Песня наотрез отказалась его выбросить.
— Надо обойти дом, — голос Сорняка прозвучал прямо над ухом, хриплый и низкий.
Песня вздрогнула, роняя блокнот. Он стоял рядом, нависая тенью, и в глазах — обычно таких жёстких, пылала растерянность.
— Щука бы уже вернулась. Не могла же остаться в мёртвых домах. И живицы я запретил брать много — она должна быть голодной. Хотя могла найти, где перекусить... но жиловиц же не брала...
Он тараторил, не глядя на Песню, и на скулах, под грубыми шрамами, пробегала мелкая дрожь.
— Мы можем выйти, поискать её, — тихо предложила Песня, сама пугаясь этой мысли.
— Да... — Сорняк сглотнул, провёл ладонью по лицу, вытирая пот рукавом. — Спасибо. Нужно быть... осторожнее. Ведь Пряха...
Он не договорил. Не смог выговорить самое страшное предположение вслух.
Песня смотрела на Сорняка, и в груди клубилось тяжёлое, горькое понимание. Как легко он отдал Гриба. Как расчётливо использовал для отсрочки, словно разменную монету. И теперь, когда речь зашла о Щуке, весь его прагматизм рассыпался в пыль.
Она подняла блокнот с пола, прижала к себе и встала.
— Пойдём, — сказала она просто.
Сорняк кивнул. В подвале запахло страхом.
***
Лиходеи метались по этажам, как загнанные звери. Межстенье, затянутое колючей паутиной, захлопывалось перед ними.
Сырная Песня шептала о бегстве, но Боевой Сорняк, казалось, оглох. Его вела вперёд только слепая надежда.
Отстав на повороте, Песня нагнала его. Сорняк буравил взглядом глухую стену. Последив, куда он смотрит, у Песни похолодело внутри.
В бетоне зияли свежие и глубокие царапины. Сквозь содранную штукатурку мерцало Межстенье. Тот, кто это сделал, бился за жизнь, почти прогрыз материю, но в последний миг путь к спасению был отрезан.
— Щука… — хрипло выдохнул Сорняк.
— Надо уходить. Сейчас же. — Песня вцепилась ему в рукав, пытаясь сдернуть с места.
— А может, не стоит так торопиться? —
Голос прозвучал сверху. Из самой стены. Из потолка. Из пола. Будто сразу отовсюду — мягкий, почти ласковый.
Мгновение ледяной паники — и они рванулись к ближайшей щели, туда, откуда пришли.
Они бежали вровень, но тут Сорняк вскрикнул — коротко и глухо. Он рухнул, нога до колена утонула в прозрачной, тягучей слюне, хлынувшей с потолка.
Песня налетела на него, схватила за плечи, пытаясь вытащить.
— Беги! — прохрипел он, толкая её. — Беги, дура!
Всхлипнув, Песня оттолкнулась и бросилась к лестнице. Её пальцы уже касались перил, когда ноги оторвались от земли.
Что-то острое и невероятно сильное впилось ей в спину — между лопаток, сквозь куртку и подбросило вверх, как куклу. Песня завизжала, забилась, болтая ногами в пустоте.
Пряха подняла её на уровень многочисленных глаз. Они смотрели одновременно и моргали вразнобой.
— Какие же вы шустрые создания, — она провела длинным, острым пальцем по щеке Песни, оставив ледяную полосу. Кожа там побелела и онемела. — И наконец-то все в сборе. Давно хотела пригласить в гости.
Её голос был медовым, тягучим, приятным — и от этого ещё страшнее.
Песня, вдохнула полной грудью, чувствуя, как в горле рождается крик — её оружие и последний шанс. Но прежде чем звук успел сорваться, рот и ноздри заплыли вязкой, кислой массой. Сгусток слюны намертво запечатал лицо.
— Тише, тише, малышка, — Пряха покачала её, как ребёнка. — Не надо шуметь.
Сорняк рванулся вперёд с рёвом, вырывая ногу из слюны. Кожа содралась лоскутами.
Он бросился на Пряху — слепо и безрассудно — но она даже не пошевелилась. Второй рукой небрежно смахнула его в сторону. Сорняк врезался в стену, и что-то хрустнуло в рёбрах. Он сполз на пол, сжимая грудь и задыхаясь.
Пряха склонила голову набок, разглядывая их обоих — Песню, синеющую от удушья, и Сорняка, корчащегося на полу.
— Подружка ваша, длинноногая, — начала она мягко, с насмешкой в голосе, — уже ждёт наверху. Нашла её почти случайно. Видно, с чужими повздорила где-то на окраинах. Еле ползла, как раненый жук. Слабая, голодная, избитая. Почти не сопротивлялась. — Пряха сделала паузу, наблюдая за Сорняком — Я даже пожалела её. Так что закончила быстро.
Сорняк издал хриплый, сдавленный звук, и Пряха улыбнулась — щель рта искривилась в чём-то, напоминающем удовольствие.
— А теперь, — протянула она, – я покажу вам кладовую.
***
Сквозь засохшую маску на лице воздух просачивался едва уловимыми струйками — тонкими, как волоски. Сырная Песня сумела найти ритм и дышать: медленный вдох через трещинку у носа, выдох через щель в углу рта. Каждый глоток воздуха давался с трудом, но она держалась.
Пряха словно не замечала этого. Видимо, смерть от удушья её не устраивала.
Глаза склеила та же липкая масса, но слух работал на пределе, обострённый до боли. Где-то рядом пробивался хриплый, булькающий стон — низкий, животный, полный ярости и бессилия. Сорняк. Он ещё жив.
Внезапно её подбросили вверх. Мир завертелся, и с глаз сорвалась засохшая корка. Свет, тусклый и мутный, ударил по сетчатке. Песня зажмурилась, моргая, пытаясь сфокусироваться.
— Осмотрись пока, — прозвучал над ухом голос Пряхи. — Здесь есть на что посмотреть.
Песня медленно подняла взгляд.
Они были внутри паутины.
Гигантский, пульсирующий купол распирал потолок квартиры, вспучивался, как живой организм, создавая чудовищный второй этаж прямо в Межстенье. Нити толщиной с руку переплетались в сложные узоры, натянутые и дрожащие
С потолка, как плоды с ветки, свисали десятки коконов.
Сквозь полупрозрачные стенки угадывались ссохшиеся, искажённые силуэты. Лиходеи. Все, кто думал, что сможет жить в её доме.
Пряха нежно качнула один из ближайших коконов. Внутри, прилипшее к стенке, болталось бледное, сморщенное лицо. Имбирный Гриб.
Его черты так изменились, что Песня не сразу поняла, кто это. Кожа осунулась, обтянула кости, губы почернели и потрескались. Глаза были открыты — пустые, стеклянные, смотрящие в никуда.
Рядом, на полу, извивался Сорняк. Его уже наполовину затянуло прозрачным саваном, липкие нити обвивали грудь, руки, ползли по шее. Рот был запечатан, но это не могло заглушить глухих, яростных стонов, вырывавшихся из его груди.
Взгляд его, полный безумия и боли, был прикован к одной точке на куполе.
Песня не хотела смотреть. Но её голова повернулась будто сама, против воли.
Щука. Она висела выше остальных, наполовину выпав из своего кокона. Верхняя часть тела безвольно свисала, руки болтались, как у тряпичной куклы. Шея вывернута под невозможным углом — так, что голова почти касалась плеча. Пустые глаза смотрели в никуда, рот приоткрыт.
Песня зажмурилась, но образ всё равно плясал перед глазами.
— Начнём с тебя, здоровяк, — голос Пряхи стал пронзительным, нервным, с дрожью нечеловеческого возбуждения.
Она потирала обе пары рук.
— Ты же к подружке рвался? Рядышком и повешу.
Пряха потянула пальцы к шее Сорняка. Движение было стремительным и точным.
Раздался короткий, сухой щелчок, похожий на звук ломаемой ветки.
Тело дёрнулось в последней судороге, спина выгнулась другой. Стон оборвался на полувдохе, оставив после себя звенящую тишину.
Голова его безвольно склонилась набок. Глаза всё ещё были открыты — и в них, в самой глубине, теплилось что-то. И неумолимо гасло.
Все жёлтые глаза Пряхи, один за другим, сфокусировались на Песне. Десятки зрачков сузились до щёлок.
Чудовище поползло к ней — неторопливо, смакуя момент, растягивая удовольствие. Нити паутины под ней прогибались и пружинили.
Внутри Сырной Песни что-то переломилось.
Ужас не исчез — он сплавился с яростью, с отчаянием, с дикой, животной волей к жизни. Всё это закипело в груди, сжалось в раскалённый комок. Кипящая лава рвалась наружу, распирала рёбра, жгла горло.
Она почувствовала, как подрагивают её губы. Засохшая паутина на рту треснула.
Сначала из горла вырвался тихий, протяжный стон — низкий и вибрирующий, как гудение натянутой струны. Он пошёл волнами, накатывая, усиливаясь. Стены комнаты задрожали в такт.
Пряха замерла. Её глаза быстро заморгали — все разом. В них мелькнула тревога.
Песня перестала бороться. Она отпустила.
Всё, что копилось с момента гибели Гриба. С потери дома. С предательства. Со страха, что грыз её каждую ночь. Вся боль. Вся ярость. Вся любовь к тем, кого больше нет. Всё вырвалось единым потоком. Она закричала.
И это был смерч.
Воздух взорвался. Пространство задрожало, будто по нему пошла рябь. Волна звука ударила во все стороны сразу.
Купол Пряхи вздулся, как парус под ураганным ветром, натянулся до предела. Нити скрипели и трещали, рвались одна за другой. Купол рванул ввысь, срываясь с креплений.
А затем, с оглушительным, медленным скрежетом, начал рушиться.
Гигантские пласты липкой паутины, тяжёлые, как каменные плиты, посыпались вниз. Коконы срывались с мест, падали, разбивались о пол. Пряха пронзительно завизжала и попыталась отползти, но её накрыло первой волной.
Вслед за ней и маленькая фигурка Песни исчезла под лавиной обломков.
***
Пыль висела в воздухе, медленно оседая на руины. Квартира была разворочена до основания: стены покосились, потолок растрескался паутиной трещин, пол усеян осколками бетона и обрывками паутины.
В облаке пыли что-то шевельнулось. Паутина сдвинулась. Из-под неё выползла Сырная Песня. Её спас купол, рухнувший дугой и образовавший над ней случайную арку.
Рухнув на пол, она задыхалась и кашляла, выплёвывая пыль. Всё тело дрожало от перенапряжения и пустоты, наступившей после крика.
Подняв голову, она огляделась. Ничто не шевелилось. Пряха была погребена под обломками собственного царства. Сквозь завалы проступали тёмные контуры коконов. В одном из ближайших она узнала очертания Сорняка. Он лежал неподвижно.
Песня встала, пошатываясь, и сделала несколько шагов. Нога наткнулась на что-то мягкое. Потрёпанный блокнот, раскрывшийся на карандашном наброске мыши.
Она медленно наклонилась, подняла блокнот, смахнула с него белую пыль и прижала к груди. Пальцы впились в картонную обложку, как в последний обломок прежней жизни.
Больше забирать было нечего. Нечего охранять. Не за что бороться.
Сырная Песня развернулась и пошла прочь, волоча ноги по битому стеклу. Она нашла дыру в стене, ведущую в вентиляцию и поползла по знакомым ходам. Стены дома больше не пели и не гудели. Они молчали, как могильные плиты.
Выбравшись наружу через треснувший декоративный карниз, она оказалась на крыше соседнего гаража. Ночь была ветреной и ясной.
Дом номер пятьдесят по Тенистой улице стоял, сверкая тёмными стёклами. Во всех окнах горел свет. Люди высыпали на улицу, обсуждая землетрясение. Они показывали пальцами на выбитые стёкла в окнах четвёртого этажа. Издали доносился вой сирен пожарных машин, мерцали проблесковые маячки.
Песня стояла и смотрела на это сияние. Она не чувствовала привычного сосания под ложечкой — голод отступил перед чем-то большим. Не чувствовала она и триумфа. Только леденящую пустоту, которая начиналась в грудной клетке и растекалась по всему телу до кончиков пальцев.
Она была последней. Гриб, Щука, Сорняк — все там, в каменных недрах. Мир сжался до размеров её собственной тени, отброшенной уличным фонарём.
Спрыгнув с карниза в тёмный переулок, заваленный мусорными баками, Сырная Песня зашагала по тротуару, оставляя за собой цепочку пыльных следов. Впереди расстилался город — море огней, стен и чужих гнёзд.
